А. И. Воробьев

Биография

История моего современника

 

 







Я родился 1 ноября 1928 г.


Моя жена - Инна Павловна Коломойцева 12 октября 1929 года.


Счастливое детство до 7 – 8 лет.


Моих родителей  арестовали в 1936 году.

Мой и ее отец - участники Гражданской войны,  оба получили "10 лет без права переписки".  А школы мы все-таки кончали,  в институты поступали,  в люди выбивались.  А потом народу своему жизнь облегчали,  страну берегли,  как могли,  да вот на одном крутом повороте вожжи упустили,  и полетел наш фургон под откос: развалилась страна, десятки тысяч погибших в чеченской бойне, разграбленное хозяйство.

Такие биографии - у миллионов: от премьера страны до нас грешных. И говорить надо об эпохе, а не об одной судьбе. Негоже трибуну - Дома Ученых,  "ЦКУБУ" разменивать на мелочи. Поэтому и речь об истории СОВРЕМЕННИКА.

Опять в воздухе знакомый клич -"долой". Наши отцы не кричали "Долой Николая!",  хоть и был,  мягко выражаясь, не орел. Говорили "Долой самодержавие!" Сегодня снова - "Долой",  а не  просчитано  на  полшага вперед. Опять надежды на доброго или честного властителя. Хотя история много раз объясняла: нельзя в руки одного человека давать неограниченную власть, будет беда.



Кто мои  предки?  Один  дед  -  крестьянин, пришел босиком в конце прошлого века в Москву из деревни Речицы  Бронницкого  уезда,  нанялся мальчиком в магазин,  кончил купцом 3 гильдии. Это Иван Егорович Воробьев. Его жена Евгения Осиповна урожденная Соколова  приехала  уже невестой из  деревни Ермаково Борисоглебского уезда Ярославской губернии. Ее отец - Осип Леонтьевич Соколов,  крестьянин, каменщик, подрядчик, перед  Революцией  имел два дома около Андроньевского монастыря в Москве, его жена - Фекла Карповна, а мать жены была крепостной.



Другой дед  - из семьи виноделов (или виноторговцев?) крымского селения Кизилтыш;  отсюда,  видимо пошла редкая фамилия - Кизильштейн. Он  приехал  учиться  в Москву в Университет на медицинский факультет. Стал врачом. Это Самуил Исаакович Кизильштейн. Его жена, моя бабушка -  Елизавета  Вениаминовна Рейгродская,  дочка извозчика (балагулы) из Сувалок,  но она уже кончила Московскую консерваторию. Мои папа и мама родились в Москве.  Родители мамы умерли рано,  их я не знал.


Всю нашу большую  Воробьевскую семью - около 50 человек - воспитала бабушка - Евгения Осиповна Воробьева - эталон нравственности и культуры,  получившая здоровое крестьянское воспитание и 4 класса приходской школы. Детство начинается задолго до рождения.  Детство начинается в той жизни, где создается эпоха - "наше время" - со всеми именно ему присущими обычаями людей, особенностями их поведения.

Маленькая картинка: шестилетний городской мальчик идет по тропинке дачного поселка. Навстречу - седой крестьянин. Старик сходит в сторонку и слегка кланяется, приподняв картуз: "Здравия желаем". Удивляетесь?  Напрасно, многовековое рабство отменили всего 70 лет назад, оно было в крови родителей этого старика, его воспитывали в безоговорочном почтении к "господам" любого возраста.

Наше поколение родилось в первый послеоктябрьский период. Свержение монархии,  равенство народов, "Интернационал" и "Варшавянка", всеобщая грамотность и культ образования,  культ искусства, первые премии на международном конкурсе пианистов и скрипачей в Брюсселе, фильмы Михаила Ильича Ромма - "Тринадцать",  Васильевых - "Чапаев", переполненные залы Московской консерватории,  песни И.О.Дунаевского. Все живут в коммунальных квартирах, детей объединяет их двор. Достаток скудный, но - у всех.  Нет на улицах толстых людей.  Особый почет участникам Гражданской войны, им - бесплатный проезд в трамвае.


А за внешней картиной этой в общем-то успокаивающейся послереволюционной жизни быстро-быстро власть в стране захватывает один  человек. Строится пирамида  управления  многомиллионным населением,  где каждый находится под контролем,  но при этом он  еще  должен  быть  раздавлен страхом.  Чтобы  испугать  всех,  нужны леденящие душу массовые казни, массовые ссылки,  публичные судебные расправы. А в самой партии проводятся "чистки", исключения, ссылки и аресты бывших вождей и участников революции. Потом -  конфискация имущества. Докатилась беда и до твоей семьи.  Родители арестованы.  В  газетах пишут:  "Дети  за  родителей  не отвечают"...  Именно тогда страна училась разгадывать коварные реплики  вождя:  "Головокружение от успехов" означает  закабаление и разорение крестьян,  "Кадры решают всё" - сажать и расстреливать будут лучших, "Дети за родителей не отвечают" - будут детей рассовывать по детским домам,  меняя имена и фамилии, отправлять в концентрационные лагеря.

Приезжает с другого конца Москвы опекунша - бабушка и застает своих бездомных внуков  в  прихожей  коммунальной квартиры на небольшом узле,  где уложено все их вещи. Она увозит детей к себе в переполненный дом;  там они будут спать на стульях, расставляемых на ночь между буфетом и столом. А дверь их бывшей комнаты,  вчера еще такой уютной,  родной,  залеплена большой сургучной печатью. Появилось новое выражение - "квартира опечатана".


Маленькое существо,  вчера засыпавшие под колыбельную песню мамы, привыкшее к ее теплой руке,  боготворившее своего  папу,  который  все умеет и  никого  не  боится,  просыпается утром сиротой.  На дворе ему мальчишки сообщают, что родители его теперь сидят. Жуткое саднящее душу чувство поселяется под ложечкой, и - на десятилетия. Детёныша посещает один и тот же сон,  как он бежит по зеленому весеннему лугу навстречу  улыбающемуся,  вернувшемуся  из дальней стороны своему любимому папе. Мальчуган не хочет просыпаться, чувствуя, что это всё-таки только сон.


Детство кончилось. А ведь очень, очень мало случаев, чтобы и дети сгинули. Спасали их в критическую минуту - отдавать или не отдавать в детский дом - наши великие няни, выброшенные из деревень голодом, раскулачиванием,  сплошь и рядом - молоденькие девушки. Вот портрет одной из них - моей второй мамы - Дарьи Яковлевны Королевой - Даши, охранявшей  мою жизнь в периодическом бездомье перед войной,  в голоде войны. Тарелка картошки,  немного сухарей, кусок конины или собачатины в критический момент, когда карточку не отоваривают. И самое главное - вовремя сказанное доброе слово, конечно, воспоминание об отце, обожаемом отце,  от которого год за годом - ни слуху ни духу. Вот и не дали тебе упасть, свернуть с дороги.  У Даши была комната   6 квадратных метров, где иногда  мы  ночевали впятером.

Так было в городе.  Так было и в деревне.  Только там осиротевшие дети вспоминали не крокет и лапту,  а сенокос, езду верхами на лошади, частушки и пляски до зари.  Там пели не "Каховку", а "Чтой-то звон, да чтой-то звон да с нашей колокольни...". Речь шла о миллионах детей. Волны террора прокатывались по стране с 1929 до 1953  годы.

А дети? Дети быстро стали взрослыми, занимали очереди на передачу у стен Бутырской тюрьмы,  во дворе дома "Кузнецкий мост, 24", в приемной Краснопресненской  пересылки.  А  потом - на многие годы - освоили почтовые отделения "101 километра",  откуда можно было отправлять  посылки  в лагеря матерям. У большинства отцы "получили" приговор -"Десять лет без права переписки".  Только через 50 лет узнали, что он означал расстрел.

Война. Старшие ушли на фронт, чаще - добровольцами, большинство - погибло.  1928 год - первый,  который на войну не попал.  Вот потому и богат 1998 год семидесятилетними юбилеями. Многих детей до 14  лет  в июне-июле 1941 года вывезли из Москвы в Рязанскую область в интернаты, которые на первых порах были похожи на пионерские лагеря.  Но война не кончалась, фронт надвигался на Москву,  Тулу,  Рязань.  Кто мог , своих детей забрали из интернатов, превратившихся в обыкновенные детские дома.  В начале ноября 1941 года почти из прифронтовой полосы  отправили детей на Урал. Составы теплушек - товарные вагоны с нарами в два этажа - подали за 4 дня до прихода немцев. Ехали кружным путем - месяц - через Куйбышев (Самара),  Челябинск,  Свердловск (Екатеринбург),  Нижний Тагил,  Молотов (Пермь) - на станцию Верещагино.

Та зима была холодная - до 40 градусов и ниже.  В вагоне - железная печка,  дрова в основном добывали сами на долгих остановках,  еды мало.  На нарах теснота; последний  ложился  поверх уже лежащих,  к утру как-то вколачивался между телами.  Завшивели так,  что страшно было заглянуть в отвороты нижнего белья. Со станции увезли детей в деревни, поместив в бывшие школьные общежития. Голод.  На завтрак, обед и ужин давалась затирка - заваренная кипятком  ржаная  мука. Трудно понять,  как со всем разлаженным бытом справлялись наши учителя. 

А ведь никто не умер из детей, ни в дороге, ни в деревне на Урале, учились в школе. Может быть именно там родилась неприязнь, нередко срывающаяся в грубость, ко всякому нытью,  беспомощности в наше,  простите за выражение, поганое, но совсем не безнадежно трудное время.

Запомнил замечательного педагога-воспитателя - Мариамну Александровну Дьяконову,  ее мужа - Алексея Александровича,  их взрослую дочь - Тамару. Однажды  Мариамна  Александровна,  услышав через стенку залихватский многоэтажный мат, одним только возгласом: "Андрей! И это ты?", на всю жизнь отучила от матерщины.  В начале 43 года с отъездом первой партии детей в Москву (меня выкинули из  списка  уезжающих  как  сына врагов народа) под мое начало перешла хромая старая интернатская кобыла - Лысуха. В интернате оставался самым старшим - 14 лет.  Воду надо  возить, за продуктами в Верещагино - ездить. День - туда,  день - обратно - 35км.  Страшно. В лесах - полно дизертиров. Старался пристать к кому-нибудь.  Но бабы обозом уходили на заре.  Не успев проснуться  к  общему отъезду,  плелся потом один, со страхом оглядываясь на черный пихтовый лес, обступивший тракт.


Едешь на станцию, видишь труп лошади на обочине,  завтра едешь обратно - одни только кости разбросаны.  Это волки - за ночь.

В середине августа 43 года все интернаты вывезли в Москву. Тут уж - другая жизнь.  Надо идти работать,  кормить  некому.  Мамина  сестра Зина,  у которой тогда жил,  получала иждивенческую карточку. Ее муж расстрелян, сын Юрий - на фронте, вскоре он вернется инвалидом, поступит во ВГИК, а потом  его посадят. Устроили работать маляром,  в школу пошел  - вечернюю - "Школа рабочей молодежи" в теперешнем Зачатьевском монастыре. Вернулась из эвакуации и поселилась у подруги - Нины Гегечкори моя сестра Ирина. Она заканчивала медицинский институт. Вернулась в Москву наша старая знакомая - Инна Гайстер. Это время хорошо описано в ее воспоминаниях. Так и жили, поддерживая друг друга. Инна приносила с работы дрожжи.  Их жарили на касторовом мысле.  От Даши иногда попадал кусок мяса подопытных  собак (их давал лаборант кафедры,  бывший препаратор Ивана Михайловича Сеченова Александр Степанович Степанов). Самое трудное было отмыть мясо от запаха эфира.  Дома мясо выдавал за баранину или конину,  что-то подвирая насчет места добычи.  Всемогущий русский глагол "достать" заполнял нашу речь. Жили трудно, но честно и дружно. Продавали водку, полагавшуюся на рабочую  карточку.    На вырученные  деньги покупали вместе с Дашей в Дмитрове картошку - там она была дешевле.  Останавливались у Дашиной сестры Катерины,  у которой своих-то было трое детей,  а она нас и щами кормила, и картошкой.

Коммунальный, общинный дух никому не позволял падать.  И уж никак себя не числили ни бедными, ни нищими. Учились, не мысля себя без высшего образования.  Вернулся с фронта - контуженный, с тяжелым туберкулезом позвоночника двоюродный брат Анатолий. 


У нас в семье из четырех бабушкиных сыновей трое погибли - Лубянка и фронт, а четвертый - Федор Иванович Воробьев,  сидел около 20 лет за религиозные убеждения.  Умер своей смертью в 1971 году в должности отца благочинного -  архимандрит Феодорит  -  Троице-Сергиевской Лавры. Мы все  двоюродные - до сих пор как родные. Анатолий заявил:  хватит Андрею работать,  пусть  идет  в дневную школу,  деньги заработаю я. Из двух рваных братниных брюк сшили одни, собрали  из  отцовых  обносков  какое-то подобие куртки - в спецовке в школу не пойдешь, и - вперед.

Наверное, хватит мрачных картин.

 А что получилось из детей, у  которых  родителей  вырвала  Лубянка?  Александр Трифонович Твардовский,  Виктор Петрович Астафьев, Святослав Теофилович Рихтер,  Булат Шалвович Окуджава,  Василий  Павлович Аксенов,  Александр  Владимирович  Мень,  Юлий Борисович Харитон, Юрий Валентинович Трифонов,  Святослав Николаевич Федоров,  Майя Михайловна Плисецкая...

И что-то не приходят на память имена мерзавцев.  Значит, действительно, сажали лучших и хорошая закваска была у их потомства. Вера в грядущую справедливость,  вера в правду, без которой жизнь человеческого общества невозможна, общинность, а не себялюбивый эгоизм во всем жизненном укладе,  полное отторжение какой-либо социальной или национальной розни - эти черты нашего поколения заложены были и Октябрем, и всей предшествующей духовной революцией России в Х1Х веке.

Из этой среды формировались демократические веяния, вошедшие в нашу  историю  как  движение шестидесятников.  Именно эти люди вздохнули полной грудью при первых послаблениях диктатуры  и  расправили  плечи, создали базу для решительных шагов по ниспровержению сталинизма. Из этой среды выросло и движение диссидентов, которые первые  поняли, что сегодня идеалы революции надо завоевывать  путем  реформ.  С ними расправились вполне революционным манером. В свою очередь переворот августа 1991 года смел тех,  кто боролся с диссидентами, но отбросил и само диссидентство,  забыл о них.  Разделяя взгляды диссидентов,  читая  подпольную  "Хронику  событий",  большинство из нас оказалось в стороне,  в сочувствующих,  но не участников, так как не видело выхода на их пути, хотя не надо сбрасывать со счетов и страх.


Какие у нас в тогдашней школе были учителя?  Это была не  средняя школа, а высшая школа гуманизма и человеческой культуры. На фотографии - наш десятый класс.  Из 18 учеников 8 медалисты. В центре - простоватая молоденькая учительница.  Она старше нас на 10 лет.  Варвара Александровна Царева (за глаза - Варя).  Преподавала литературу,  только - один год. Весь мой русский язык - от Вари. В этом году мы ее похоронили. В течение 50 лет после школы, регулярно собираясь классом, мы пили с благодарностью за ее здоровье,  хорошо понимая,  что эта учительница учила нас всю нашу жизнь. Она подарила нам не только любовь и уважениек слову,  его звучанию в речи устной и письменной,  она сделала просто невозможным мусорное словотечение с его "так сказать",  "честно  говоря", "знаешь, понимаешь". Она вытравила из нас мусорное мышление и его выражение в пустословии. Зачем все это?  Насаждение себялюбия,  бессердечия, холодной уверенности:  "Пусть неудачник плачет",  пристрастия к чистогану, "наличности" пока что привело к уродливому обществу полунищих,  нищих и трясущихся от страха богатых.

Наше  поколение - не утописты. Это при нас страна стала самой  читающей в мире, это при нашем участии она стала по всем показателям одной из самых передовых в мире,  а в творчестве - самой передовой. Дома отдыха  и  санатории  - массовые - были только у нас. бывало. Что же касается сталинизма,  тирании,  так ведь он украл у народа власть, как ее крали независимо от экономического строя,   уровня культуры народа, его традиционного свободолюбия Бонапарт, Гитлер, многочисленные диктаторы Латинской Америки.  Если  принимать  расхожий афоризм,  что каждый народ достоин своего правительства, то - несерьезные, а, самое главное, плохо образованные  мы  люди:  диктатура,  тирания бывала с самых древних времен и есть по наше время,  и спрашивали за нее с диктаторов, а не с народа,  и башку рубили диктатору,  а не народу. Не рабское у нас отечество, ну а беды с кем не бывало.


Всю жизнь фантастически везло с учителями.  Несколько слов о моей маме - Марии Самуиловне Кизильштейн. После 10 лет одиночки в Ярославском централе, Колымы, короткой воли, повторного ареста, ссылки в Южный Казахстан, третьего ареста и каторжного лагеря в Кингире,  она  вернулась в 1954 году к нам, воспитала внуков, путая их имена с моим, оставаясь в семье еще четверть века.


Но в семье, и прежде всего с маминой подачи, был культ отца:  мягкого, доброго, непримиримо честного человека.  Когда в 1934 году надо было на партийных собраниях клеймить троцкистов и зиновьевцев, обвинявшихся в убийстве С.М.Кирова, папа встал и сказал,  что он этих людей знает и не верит их обвинениям. Его послали заведовать кафедрой физиологии в Алма-Ату,  предварительно исключив из партии.  Там осенью 36 года арестовали,  этапировали в Москву. Судила Военная  коллегия Верховного суда по обвинению - стандартному - в покушении на Сталина.  20 декабря 36 года - суд, приговор и расстрел, Московский  крематорий  и прах в общей могиле,  где стоит теперь скромный безымянный обелиск над памятью тысяч сынов страны.  Все даты и  адреса узнали  по  вышедшей  книге  - "Расстрельные списки" - через пятьдесят лет.

Биография моей жены - Инны Павловны Коломойцевой - почти в  деталях совпадает. То же самое можно сказать и о Нине Гегечкори, прошагавшей с нами рядом свою жизнь,  и о двоюродном брате - Юре Михайлове,  и об Инне Гайстер.  Правда,  ни моя жена, ни сестра, ни я не сидели, а у тех отцы были повыше чином.  Поэтому и Нину, и Юру, и Инну сажали. Вот и рассказываю историю моего современника,  хотя,  простите, часто соскальзываю на свою.


Так вот, с учителями везло. О наших институтских - Владимире Харитоновиче Василенко, Виталии Григорьевиче Попове, Александре Леонидовиче Мясникове писал раньше, в основном - опубликовал. По манере поведения с больным,  диагностической работе, терпимости к чужому мнению, по манере читать лекции - чистейший ученик А.Л.Мясникова, хотя проработал у него только год.  Конечно,  - ученик и наследник  Иосифа  Абрамовича Кассирского.  От  него - знание морфологии и строжайший морфологизм в мышлении,  то есть полное неприятие всевозможных точек зрения там, где для  диагноза нужны факты.  В этом году о нем мы выпустили книгу к его столетию. Огромную всеобъемлющую медицинскую школу мы с женой прошли в Волоколамске у выдающегося врача Николая Михайловича Плотникова, у Раисы Михайловны Троицкой - однокурсницы моего погибшего на войне дяди Михаила  Ивановича  Воробьева.


Перевернем страницу и окажемся в другой обстановке, где мы лечили больных,  преподавали,  занимались научной работой. Конечно, рождались дети - два сына у нас,  внуки. Но они сами будут рассказывать на своих юбилеях о "времени и о себе".  Имена детей - в честь погибших дедов. В последние  годы  мы с сыновьями стали часто работать вместе,  я многое заимствую у них, забывая сослаться на источник.

Отличительная черта нашего научного мира  -  образование  научных школ, сплошь и рядом формирующихся из научных семинаров. Была огромная биологическая школа Николая Константиновича Кольцова,  школа создателя экспериментальной  эндокринологии  - Михаила Михайловича Завадовского, физиологическая школа Ивана Михайловича Сеченова и его ученика Михаила Николаевича Шатерникова. Очень многие из присутствующих, известные биологи нашего времени вышли в свет из семинара Израиля Моисеевича Гельфанда,  одного из крупнейших математиков мира, который для большинства из нас был биологом.

А у меня была и есть работа на кафедре терапии в Центральном институте усовершенствования врачей (менявшиеся названия ничего  не  значат), но там - добрая половина жизни. Было руководство клиникой Института биофизики - атомная медицина, может быть самая продуктивная научная  работа,  была  и есть многолетняя работа в Кремлевке - богатейшая школа профессиональная и жизненная.  Теперь - руководство  Гематологическим центром, заполнившее практически всю жизнь, членство в Российской академии медицинских наук,  к которой отношусь с огромным уважением.


А летом была байдарка и счастье общения с водой и лесом.

Был и Съезд Народных Депутатов  Советсткого  Союза,  и  -  первые глотки свободы,  с которой так скверно мы обошлись, и короткий Верховный Совет,  и работа в Минздраве России, где за год - по результатам и благим последствиям - больше удалось сделать,  чем за всю жизнь.

Но всегда работал вместе с близкими людьми, никогда не был ни солистом, ни наполеончиком.  Не могу  говорить  о  присутствующих,  хотя жизнь не отделима от них. Не могу - по этическим соображениям, так как обязательно кого-то незаслуженно обидишь умолчанием,  а о всех не скажешь. Простится такая бестактность, потому что речь идет не о человеке отдельном, а о времени.


Всю взрослую жизнь,  начиная с первого курса института, занимался научной работой;  это было присуще большинству из нас. С 1959 года работал вместе  с  пришедшей  на кафедру выпускницей 1-го Московского медицинского института Мариной Давыдовной Бриллиант - до ее кончины в 1990 году. Известно,  что у Федора Петровича Гааза - великого врача-подвижника, на могиле которого всегда - живые цветы,  и так - 150 лет, детей не было. Марина - его прямой духовный потомок. Высшее счастье доступно человеку, всего себя посвятившего людям,  но не безропотному монашеству, а самоотверженному служению человеческому совершенству, человеческому счастью. Такая доля достается врачам и педагогам.

С Мариной вместе мы разработали систему биологической дозиметрии; иными словами, нашли перечень признаков,  по которым можно  безошибочно установить и  сам факт облучения человека,  и дозу облучения,  которая определит предстоящее лечение. Вместе описали принципиальные  отличия опухолей доброкачественных и злокачественных,  вместе создавали теорию пластов,  объяснившую привязанность определенных опухолей к конкретным возрастным периодам  человека,  равно как объяснившую,  почему в одном возрасте на прадеда похож мой старший сын,  а в другом - младший.  Нам эти работы казались очень интересными, хотя их не цитируют.


Возвращаясь к общественным проблемам, можно сказать: денежный обвал  17 августа 98 года должен сыграть не разрушительную роль, а  стать стимулом к  возрождению  народа.  Если  не допускать воровства в особо крупных размерах, работать можно. За 10 лет в Гематологическом научном центре почти вдвое увеличились площади, почти в два с половиной раза - коечный фонд, в четыре раза - число клинических отделений, и результаты наших  лечебных  усилий  соответствуют  лучшим мировым стандартам. Впервые в стране,  добывая средства,  где только сможем, как в детдоме добывали еду,  мы  строим  цех  для  получения безвирусных препаратов, обеспечивающих больным гемофилией жизнь. 

Мы живем и твердо уверены в будущем. Этот рассказ - чтобы ясно было: всей своей прошлой нелегкой судьбой страна  заслужила  ту свободу,  которую обрела в последний десяток  лет. Народ еще не научился обращаться с ней, он еще бранит начальство, не понимая,  что он вправе его менять.  По привычке  он  ждет  подачек сверху. 

Да,  страна разграблена, но уже у всех начинает вызывать омерзение сладострастное смакование наших неудач и несчастий,  плывущее с телеэкрана. Наше право - отказаться от навязываемого выбора: либо диктатура генерала,  либо национал-коммунизм. Сегодня в передовых  странах Европы правительства возглавляют социалисты.  Пожалуй, мы единственная страна,  где нет социалистической, социал-демократической партии, партии  трудящихся,  готовой  бороться на выборах в органы управления.  А ведь другого пути к власти нет.