А. И. Воробьев

Мама Мирра





Один мой дед, Иван Егорович Воробьев, крестьянин, пришел босиком в конце позапрошлого века в Москву из деревни Речицы Бронницкого уезда, нанялся мальчиком в магазин, кончил купцом 3-й гильдии. Его жена – Евгения Осиповна, урожденная Соколова, приехала уже невестой из деревни Ермакове Борисоглебского уезда Ярославской губернии.

Другой дед, Самуил Исаакович Кизильштейн, – из семьи крымских виноделов (или виноторговцев?) Он приехал учиться в Москву в университет на медицинский факультет. Стал врачом. Его жена, моя бабушка Елизавета Вениаминовна, была дочкой балагулы из Сувалок, но она окончила Московскую консерваторию. Родители мамы умерли рано, их я не знал.

Мои папа и мама родились в Москве. Мой отец Иван познакомился с мамой Марией (дома ее сокращенно называли Миррой) еще в юности, в коммерческом училище, где они учились. Там и зародилась их любовь. Потом оба поступили на медицинский факультет в МГУ. Там же в феврале 1917-го вступили в партию большевиков. Потом отец ушел на Гражданскую войну, был членом Политотдела XI армии. В 1920 году его, полуживого после тифа, мама вывезла из Сухума в Москву. Тогда они и поженились.

В 1922-м родилась моя старшая сестра Ирина, а шесть лет спустя – я. И мама, и папа посвятили себя науке. Но оставались при этом активными коммунистами. В 1927 году в нашей квартире, точнее, в коммуналке, где мы жили, выступал Троцкий. В бывшей квартире некого Александрова нам дали две комнаты, причем одна – огромная, в 50 квадратных метров, бывшая бальная зала. Троцкий, стоя на столе, ораторствовал перед битком набитой залой. Несомненно, там присутствовал и кто-либо из осведомителей ГПУ, за Троцким тогда уже шла слежка.

Это собрание страшно аукнулось впоследствии для семьи: в том же 1927-м маму и папу исключили из партии. После поражения троцкистской оппозиции папу восстановили в партии, так как кроме того злосчастного собрания он никакого участия в партийной междоусобице не принимал. Мама писать заявления о восстановлении не стала, так и осталась беспартийной.

В декабре 1934-го после убийства Кирова папа на партсобрании сказал, что сомневается в причастности Зиновьева к этому преступлению. На следующий же день его исключили из партии и отправили в Алма-Ату заведовать кафедрой физиологии. Мама осталась с нами в Москве – отец, предчувствуя недоброе, не велел ехать с ним. И действительно, вскоре его арестовали, привезли в Москву, где состоялось заседание Военной коллегии Верховного суда. Отца приговорили к расстрелу и в тот же день казнили.

По трагической случайности, а может, и не случайности, в тот же самый роковой день арестовали маму. Накануне она закончила диссертацию по эндокринологии рака и связи желез внутренней секреции с опухолевым ростом – первое в мире исследование по этой теме. Она работала научным сотрудником в Институте биологии.

Два года, пока шло следствие, просидела мама в одиночной камере в Лубянской и в Бутырской тюрьмах. Условия содержания были такие, что у нее началась цинга, выпали зубы, она уже умирала от сердечной недостаточности – и это прежде совершенно здоровая и еще совсем молодая женщина, всего 38 лет от роду.

Как это ни парадоксально, но от смерти она спаслась благодаря лагерю. Ей присудили 10 лет и отправили на Колыму. Туда отправляли всех троцкистов с указанием использовать только на тяжелых физических работах. На Колыму мама добиралась в одном вагоне товарного эшелона с Евгенией Гинзбург, матерью Василия Аксенова, которая в 60-х годах написала широко известную книгу «Крутой маршрут» о своей лагерной одиссее.

В дороге мама отошла благодаря заботе Евгении Гинзбург. В лагере Эльген у них сколотилась дружная компания интеллигентных женщин. Мама, чье здоровье было сильно подорвано тюрьмой, на лесоповале быстро стала «доходягой» – так называли в лагерях крайне истощенных зеков. Снова она оказалась на пороге смерти, но Гинзбург и другие подруги добились, чтобы ее перевели на полевые работы. Это тоже считалось физическим трудом, но никакого сравнения с лесоповалом. Кроме того, одна из заключенных запаривала еду для лошадей и всегда приносила в барак котелок сытной смеси: о лошадях лагерное начальство заботилось по-настоящему.

Про лагерную жизнь мама не любила рассказывать. Только единственный раз, когда я дал ей прочитать свеженапечатанную в «Новом мире» повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и спросил ее мнение, она грустно ответила: «Это хорошо в художественном плане, но в жизни, Андрюша, все было в тысячу раз страшнее».

Каково приходилось выживать на Колыме так называемым политическим, хорошо описала Ольга Слиозберг. Судьба ее как две капли воды схожа с маминой. Ее мужа, ученого-биолога, арестовали по чьему-то доносу и расстреляли. Вскоре арестовали Ольгу за «недоносительство». Двое детей – четырех и шести лет, остались сиротами. Все это она описала в своей документальной повести «Путь». В ней она с теплотой пишет о маме: «В 1942 году я отморозила ноги. Меня поместили в барак слабых. Нас, по существу, надо было класть в больницу и лечить, но мы были рады тому, что не гонят на работу, кое-как кормят и топят печи. Большинство лежавших в бараке находились в той или иной стадии дистрофии, поэтому по целым дням разговор шел о том, как печь пироги, какие соусы можно изготовлять для индейки, как вкусна гречневая каша. С помощью соседки своей по нарам, Мирры Кизильштейн, доброй души, я кое-как восстанавливала свои ноги, от которых мне уже собирались отрезать пальцы и пятки. Мира делала мне марганцевые ванны, смазывала ноги рыбьим жиром, и я постепенно выкарабкалась. Мы прожили таким образом две недели, когда привезли партию больных с шестого километра. Мирра Кизильштейн была биологом, дочерью врача и очень интересовалась медициной. В нашем бараке для слабых она всех лечила самыми примитивными средствами, и это поднимало людей на ноги – ведь все были молодые, организм здоровый, только измученный голодом и непосильной работой, быстро отзывался на любую помощь и просто отдых. Например, больным желудком она давала пить марганцовку, и это, как ни странно, помогало. Мне она лечила ноги, кому-то делала массаж. Мы ее звали "наш доктор"».

В 1946 году по истечении срока маму выпустили. Когда она вернулась, я долго не мог называть ее мамой, она совсем не была похожа на ту женщину, которая была моей мамой, когда мы расстались. В Москве жить ей было запрещено, она поселилась в Осташкове. Там прожила около двух лет, а в 1948-м ее снова арестовали и отправили в Казахстан на вечное поселение. Поселили в полупустынном селе Георгиевка, но вскоре и этого показалось мало. Ее судили и снова дали 10 лет. Впрочем, никакого суда и не было: приговор вынесли по старым материалам. Тогда всех политических, отсидевших свой срок, сажали по новой – без суда и следствия.

Повторный срок мама отбывала в Кенгире, прославившемся восстанием заключенных в 1954 году. В марте 1956-го состоялся XX съезд партии, Хрущев выступил на нем с разоблачением культа личности и его преступлений, маму, как и тысячи ни в чем не повинных людей, освободили, и она вернулась к нам. Моему старшему сыну было тогда уже 6 лет, почти столько же, сколько мне, когда ее первый раз арестовали. И всю свою нерастраченную материнскую любовь она обратила на внука, потом родился Паша, она воспитывала их обоих. Умерла мама в 1980 году на 82-м году жизни.



Материал подготовил Валерий КАДЖАЯ

«Еврейские новости» №23 (209) июль 2007