А. И. Воробьев

Биография

О себе - между делом

От редактора

 

А.И. ненавидит личное местоимение первого лица единственного числа. И везде, где встретит в своем тексте – уничтожает, хотя, чтобы залатать дыру, приходится иногда создавать очень сложные конструкции. Самые личные рассказы о себе вырываются у А.И. между делом, к случаю, в ответ на прямой вопрос. Между делом, но не врасплох: собственная биография продумана и живо используется.

А.И. очень внимательно присматривается к себе, как к части мира. Собственная биография, как и собственные болезни, является для него осознанно важным источником знания о людях и болезнях вообще – инструментом, которым он открыто и постоянно пользуется. Настаивая на точной диагностике, т.е. на точном именовании болезней («самое страшное в медицине состояние – отсутствие диагноза»), А.И. всегда готов к тому, что узнать болезнь у конкретного пациента будет трудно. Среди ординаторов ГНЦ ходит шутка: «Как сделать из простого пациента сложного? – Проконсультировать у Воробьева». А.И. изучает каждую болезнь и каждого больного с разных сторон - мы будем возвращаться к этому и проговаривать в нескольких главах. А здесь мы попробуем сразу задать вопрос – как А.И. работает со своей биографией.  Как он смотрит на нее из разных возрастов,  и она отвечает ему по-разному. Рассказы могут отчасти повторяться, но по их изменениям, как и в других томах, мы постараемся понять, как из сложного выделяется и формулируется главное.

Cобственная биография продумана А.И. очень серьезно и обобщена в статье «История моего современника». А здесь мы собрали разноцветные кусочки для калейдоскопа – не случайно, но благодаря зеркальной симметрии они складываются в волшебные узоры  - если покрутить и посмотреть..

 



"Откуда я родом? Я родом из моего детства, 
словно из какой-нибудь страны».

Антуан де Сент-Экзюпери

Семья
Морфологический разбор, 06-07-05

Мой дед – купец 3-й гильдии, гвоздями торговал, но домик имел. Пришли отнимать, и дед говорит моему отцу:

– Иван, как?

А папа:

– Папочка, это не ваш дом, это дом вашего приказчика и продавцов.

Правда, в магазине торговали мой папа и его старший брат Александр, вечерами торговали, а с утра – Коммерческое училище. Мой дед дико обиделся на сына за то, что ему объяснили, что это не его дом. Но отдал. Моих теток не принимали в университет, поскольку они  дочери купца.

Интервью  «Дети ГУЛАГа», 04-04-05

Мои родители родились в Москве. Они большевики с дореволюционным стажем, вступили в партию сразу после Февральской революции. Фактически, конечно, они были и раньше в партии. Но из-за нелегальности это никак не было оформлено. А как только произошла Февральская  революция, они стали фиксированными членами Российской Социал-демократической партии большевиков.

Брат мамы Исаак Самуилович Кизильштейн был профессиональным революционером. Мама моя – Мария Самуиловна, ее часто пишут Миррой, она была Мария Самуиловна Кизильштейн. А папа – Иван Иванович Воробьев. Мама, когда ей было лет семь, узнав о еврейском погроме, по-моему, кишиневском, потребовала, чтобы ее в семье звали не тем именем, которое у нее в метрике, Мария, а чтоб ее звали Миррой. И поэтому она фигурирует в разных местах с двумя именами - Мирра и Мария.

Родители  были в оппозиции к Сталину с самого начала, с 1923-го года. Поэтому в 1927-ом году они были из партии исключены, потом мама не восстанавливалась в партии, папа восстановился, но он оставался в оппозиции, уже полуподпольной, он был членом Хамовнического райкома партии, этот райком  был в оппозиции к Сталину. Родители мои  научные работники, папа преподавал физиологию в 1-ом Медицинском институте московском, он врач по образованию. Мама была по образованию биолог, она работала под руководством выдающегося ученого Михаила Михайловича Завадовского. Ее работы публиковались в основном на немецком языке, потому что в то время рабочий язык в науке был немецкий, не английский.  Занималась она  железами внутренней секреции  в эксперименте, но ее постоянно снимали с работы за ее прошлое.

Я был ребенком «врагов народа». Я и моя старшая сестра, Ирина Ивановна Воробьева. Папу арестовали в городе Алма-Ате, куда его послали работать. Он там заведовал кафедрой физиологии в Медицинском институте. Мама оставалась в Москве, на лето папа приехал сюда. Это было лето 36-го года. Уже прошел первый процесс Зиновьева и Каменева, все уже все понимали. Мы жили на даче, на Николиной горе, и рядом жил Горький. Я это хорошо помню, Горький  умер 18 июня 36-го года, как папа сказал,  – ну, все кончено. Родители понимали, что его убрали.

Нам позвонили и сказали, что какие-то люди в штатском приходили на квартиру, поэтому папа с дачи на квартиру не приехал и уехал прямо в Алма-Ату. Там его арестовали, тогда арестовывали оппозицию. Обыска дома не было, не знаю, по каким причинам. А когда маму арестовали, то был обыск, но я его проспал так же, как и арест мамы. Она попросила не будить ребенка, и утром я узнал, что мама уехала в командировку. Вот и все.  Мне еще не исполнилось 8 лет, когда арестовали папу, а примерно через три месяца арестовали маму, это было  20 декабря 1936-го года, под выходной, тогда  была пятидневка. И спустя 50 лет мы узнали, что именно в этот день был расстрелян папа. Точная дата ареста папы мне неизвестна, потому что он был арестован в Алма-Ате, куда он был выслан. Значит, к моменту ареста мне было 7 лет – папа, и 8 лет – мама.

Мама сидела в Ярославском централе, оттуда их переправили на Колыму. Они ехали одним эшелоном -  Женя Гинзбург и Павочка Мясникова, и Оля  Слиозберг, и мама. Они ехали на Колыму. Мы все время посылки ей посылали, простенькие посылки – лук, сухари, иногда  сало,  что доставали. И надо сказать, все посылки доходили. Во время войны, уже будучи в интернате, практически – это был детский дом, я выменял на куски хлеба, хлеб тогда дозировался кусками, кусок – 200 грамм, у колхозников выменял на хлеб лук, еще что-то, и отправил маме из Пермской области на Колыму. Она все получила, она мне говорила, – Андрюшка, я тебе обязана жизнью. Потому что там цинга, у нее выпали все зубы, а тут лук. Лук, конечно, спасал от цинги. Мы все время переписывались.

Сейчас очень часто пишут об арестах бессмысленных, это неточно. Все старые партийцы были арестованы, были они в оппозиции или нет. Все. А кто был в оппозиции, в основном, расстреляны. Почему не расстреляли маму, хотя шла она по делу отца? В аресте моей мамы особая история. В 36-ом году еще надо было перед арестом получить какую-то своеобразную санкцию в партийной организации. И уже после того, как мама вернулась с Калымы, ей рассказали, - когда пришли из КГБ в Институт, то парторг попросил отложить арест на несколько недель, потому что у нее была очень важная работа по эндокринологии рака, она должна была сдать отчет.  И парторг отсрочил ее арест, ее арестовали, когда папу и всех его однодельцев расстреляли - в этот самый день.

Мама вернулась в 47-ом году, в 46-ом кончился 10-летний срок, и она чудом вернулась. Ее посадили в 36-ом, это была сравнительная редкость, в основном, арестованных в 36-ом году расстреляли. А она попала на самый конец года – и не расстреляли. В 47-ом году из Москвы на Колыму пришел приказ, и по всем лагерям – расконвоировать, нанимать вольнонаемными, но из лагерной зоны не отпускать. А мама успела выехать. Жила она за Колымой - Ягодное, совхоз Эльген. Она работала на лесоповале, но иногда ее брали на время няней или медсестрой в детский дом тамошний, как-то окружающие ее спасали. Она рассказывала:

– Когда кончился срок, я приехала в Магадан, пошла в Дальстрой, прихожу к начальнику Дальстроя, просто прошла мимо секретарши в кабинет. Она за мной бросилась, но я уже в кабинете. И я протягиваю заявление и говорю только одно, – у меня там дети.

Он, молча, написал: "на материк". И она уплыла с последним пароходом с Колымы. Здесь она устроилась работать в город Осташков, у нее же сплошной минус, никакие областные центры были недоступны. Я к ней приезжал, потом ее арестовали снова, и уже дали вечную ссылку в Казахстан. В Казахстане ее спровоцировали, был провокатор среди ссыльных, я его видел и маме говорил. Это очень странное явление, что я лучше ее разбирался. Потому что она прожила  эти 10 лет среди таких же, как она, среди людей, которым она более или менее доверяла. А я жил в этом мире, где через одного провокаторы и стукачи. Я, конечно, был настороженный, я все время боялся их. И когда я увидел этого человека, сказал:

– Мама, он провокатор.

– Андрюшка, да, что ты!

И однажды в Казахстане он сказал что-то хорошее о Сталине. Мама вспыхнула и говорит:

– Как же вы можете об этом кровавом тиране говорить добрые слова?

Кто-то подслушивал,  этот человек выступал уже на открытом суде свидетелем, и она получила 10 лет каторги. С номером спереди, с номером сзади, без фамилии, 10 лет каторги. Но это был уже 1951-й год. Она была в лагере Кенгир. В Кенгире было восстание, оно хорошо описано у Солженицына. Оно было подавлено. Мама пыталась объяснять, что нельзя, Никита Хрущев уже начал либерализацию. Но восставали украинцы, западная Украина, которая имела мощное национальное движение, среди них были хорошо организованные люди. В России-то мужчины были, в основном, расстреляны. И после этого ее актировали. Уже Хрущев начал освобождать в 54-ом году, и сначала просто освобождали старых людей. Маме в это время было 55 лет, но она была старухой без зубов. Их переводили на актирование. Актировать – это значит инвалид, негодный к работе, и его выбрасывали из лагеря. С тех пор она была уже на свободе, и я ей категорически запретил работать. Я сказал, что ты – никуда. У меня уже к этому времени родился старший сын,  – и занимайся. Интересно, что она сына моего, которого я, конечно, назвал Ваней в честь своего папы, она моего сына звала Андрюша. Путала.

Аудиоапись, 08-11-07

Мама возвращалась  в товарных вагонах, которые идут вне расписания. Ты звонишь в справочную, тебе говорят, – сегодня состав не приходит, звоните завтра. Месяц она ехала с Дальнего Востока. И вот мы приходим, знаем уже номер вагона, идем вдоль платформы, и идет навстречу мама. Фотографию она мне присылала, и вообще, 10 лет не бог весть какой срок, чтобы не узнать, конечно, я ее узнал. Но она меня прострелила глазами, эти глаза нарисованы только в одной картине – Репина «Не ждали», глаза человека, которого не ждали, он идет из тюрьмы. Надо сказать, что этот взгляд у мамы исчез очень быстро, просто поразительно быстро, а оттуда она пришла с этими глазами. Это было ужасно.

Интервью  «Дети ГУЛАГа», 04-04-05

Но я должен сказать, что детство мое было счастливым. Мне очень много рассказывали и читал, вслух читала мама. Понимала, что они будут арестованы. В 1928-ом году сомнений в том, что аресты будут, не оставалось. Невозможно сказать, что они не знали, что в стране творится. И мама торопилась заниматься сыном. Мое детство было наполнено книгами, которые читала мама, и рассказами, которые я слышал. Я очень любил Ершова «Конек-Горбунок», всего Сетон-Томпсона, «Песню о Гайавате» Лонгфелло и, конечно, сказки Пушкина. А денег  не было, даже  букварь папа нарисовал - картинки, под картинками писал печатными буквами, что это означает. Он хорошо рисовал.

У меня перед глазами картина –  я сижу с папой, мне 7 лет, и я его спрашиваю, ну, откуда у меня могли возникнуть вопросы, из головы придумать не мог, спрашиваю:

– Папа, почему все время говорят о Сталине? Он что, царь?

Это мне запомнилось на всю жизнь. Он улыбнулся добро, он очень добрый был человек, погладил меня по голове, и сказал:

– Не надо об этом говорить.

Конечно, он знал, что нас могут подслушивать. И он понимал, что грозит его сыну, если сын обретет те знания, которые есть у отца.

Мы жили в коммунальной квартире, у нас было две комнаты, потом их опечатали, и нас выставили в коридор с двумя  узлами детских вещей. Кгбешники предлагали мне детский дом, они соблазняли, рассказывали, я с ними разговаривать не стал. Мы уехали жить к бабушке, к маме отца,  Евгении Осиповне Воробьевой. Потом я жил у тетки – маминой сестры, Зинаиды Самуиловны Кизильштейн, у которой был арестован и расстрелян муж. Она оставалась с двумя детьми. Одного из них, старшего, Юру Михайлова посадили в 44-ом году. Он проходил по знаменитому делу о молодежной организации, которая якобы собиралась из окна дома на Арбате, из квартиры Нины Ермаковой расстрелять из пулемета машину Сталина. Когда уже все во всех грехах признались, и «нашли» разобранную станину пулемета на чердаке, и вынесли дело на суд, то обратили внимание, что окна этой квартиры выходят во двор, и в Сталина никак стрелять было нельзя. И тогда они наскоро дали моему брату 8 лет, а Нине  дали 3 года. Она в 1945-ом году вышла по амнистии, политические преступления до 3-х лет амнистировались с окончанием войны. Таких было – на одной руке можно пересчитать. И она вышла замуж за Виталия Лазаревича Гинзбурга.

Когда началась война, Москва должна была эвакуироваться, куда-то надо было деваться. Все понимали, что будет голод, всё понимали, и меня бабушка отправила меня в интернат, а сестра уже училась в Мединституте. Интернат уехал в город Скопин Рязанской области, потом туда стали подходить немцы, и нас переправили на Урал, станция Верещагино, 35 километров от станции, это Пермская область, тогда – Молотовская область. Я там пробыл два года.

Учителя ко мне всегда относились хорошо. Больше того, я подспудно чувствовал особое внимание к себе, доброе внимание. Только однажды в интернате был такой эпизод, когда одна партия детей уже уезжала обратно в Москву. И я тоже должен был с ними ехать, а меня не взяли, я стал возмущаться, и мне начальница интерната сказала:

– А ты, Воробьев, вообще, должен знать свое место.

Я ее обругал перед всем строем нецензурной бранью. Обругал – и ничего. Вернувшись из интерната в Москву, поступил в 8-ой класс школы рабочей молодежи и работал маляром на стройке, потом препаратором. А на следующий  год мне исполнилось 16 лет, а это означало, что рабочий день должен был продолжаться 8 часов. До 16 лет у меня был 6-часовой рабочий день, конечно, работали немножко дольше, но немножко. А 8-часовой рабочий день я не выдерживал, то есть, я работу-то выдерживал, но после этого пойти в школу не мог. Вот, физически не было сил. И я бросил школу. Через год, когда кончилась война, вернулся из армии мой двоюродный брат,  Анатолий Александрович Воробьев, и сказал, что он деньги заработает, Андрей должен учиться. И я пошел в 9 класс нормальной средней школы.  Там меня сразу окружили заботой – негласной, невидимой, никто никаких слов не произносил, но на большой перемене меня отзывали и что-то давали поесть. Они видели, что я худой, как скелет. Подкармливали. Потом достали какой-то ордер – одели. Потому что у меня ничего не было, была грязная телогрейка. А потом моя замечательная учительница, Варвара Александровна Царева, я ей всем обязан, она была учительницей литературы. Я ее помню всю жизнь. Она мне устроила занятия со школьниками младших классов. Я  ученик 10-го класса, а они 7-го. Я их натаскивал по русскому языку, она получала деньги с родителей и давала мне.  У меня была абсолютная грамотность, я хорошо, конечно, учился, зубами держался за эту школу. Я понимал, что меня  в любой момент могут арестовать. У меня уже брат двоюродный был арестован в 44-ом. Брата арестовывали  у меня на глазах – мы спали в одной комнате, стук в дверь, проверка документов, три человека в штатском предъявляют ему ордер на арест,  начинается обыск, все вверх дном, один из кгбешников говорит:

– Это твои валенки.

Я говорю:

–  Нет, это его.

– Я тебе сказал, что это твои валенки.

И я забрал все вещи, которые можно было, потому что комнату опечатали. Надо было вынести вещи, они меня потом очень выручили.

Я не могу сказать, что мне приходилось дискриминацией, как следствием ареста родителей. Культурная часть общества режим не принимала, но люди боялись, о политике не говорили, но помогали друг другу. Никогда, ни при каких условиях я не скрывал, что я сын врагов народа. Я не писал слово «враги народа», я должен был во всех анкетах, во всех автобиографиях писать – родители арестованы в 1936-ом году, мать осуждена на 10 лет, отец – на 10 лет без права переписки. Я не знал, конечно, что он расстрелян.

От редактора:

Трудно пройти мимо этого рассказа. В замечательной книге Фридриха Горенштейна «Место» герой Гоша Цвибышев с аналогичной АИ судьбой, говорит, что у него с КГБ были семейные отношения – так как оно уничтожило всю его семью. Здесь АИ ПРОЩАЕТ  за эти «твои валенки» все проклятое племя убийц его родителей и его народа, потому, что они и были этим народом, и их нельзя отрезать, не убив целого.

УК 01-11-07 DVD

Биография – сложное дело. Это вариации на тему Редьярда Киплинга – сыну. Я в детстве не знал этого стихотворения, мне мама читала много, но этого не читала. Читала она мне до 8 лет, а после 8 лет она отправилась сначала в одиночку Ярославской тюрьмы, а потом на Колыму – отбывать первые 10 лет, потом были еще 10 лет, но это были первые. И мама мне оттуда прислала стихи. Я был поражен:

"О, если ты спокоен, не растерян, когда теряют головы вокруг,

И если ты себе остался верен, когда в тебя не верит лучший друг..."
и так далее, я помню эти стихи, это изумительный перевод Маршака, изумительный. Есть и другие переводы, но если ты родился с Маршаком, ты никуда не сбежишь от этих стихов. Я это получил оттуда. Мне очень трудно говорить и о детстве, и о времени, потому что все равно вы не воспринимаете, вы другое поколение, вы не носили передач, а я с 8 лет. Вы можете сказать, какое несчастливое детство. Это неверно, у меня было счастливое детство. Потому что папу я боготворил, и он меня воспитывает до сих пор, папа для меня нечто невероятное. Вы скажите, – ну, как же, ты же его потерял, тебе еще 8 лет не исполнилось. Когда-то Толстой подсчитал, что основное воспитание – до 2-х лет. Так ли, сяк ли, но когда я говорю, что меня воспитывал отец, – или я это знаю, или за меня кто-то знает. И вот те годы, те дни, когда я был с родителями, они остались на всю жизнь, и они были таким ярким счастьем.

Интервью, 06-2006 DVD

Школу я кончил с золотой медалью, но, по-моему, эта медаль на три четверти принадлежит учителям. Я учился – трудился, надо было выбиваться в люди. Так или иначе, я получил золотую медаль, то есть, получил право поступления в институт без экзамена. Правда,  всегда существовало собеседование.  Я хотел пойти на физфак Университета, мой ближайший друг, будущий профессор Богданкевич Олег Владимирович, он поступал на физфак, и мы хотели идти вместе. Но это было в 1947-ом году, я понимал, что не надо ходить, с моей анкетой там делать нечего, точно срежут на собеседовании. И я поступил в Первый Московский медицинский Институт, это мой родной Институт, там преподавал мой папа, я там дневал и ночевал в раннем детстве. Так из меня физика не вышло. И институт кончил с отличием, тоже мне помогали. В этом Мединституте очень любили папу, он был добрый, очень веселый и жизнерадостный человек, душа общества. И это распространялось на меня, мне помогали. Был сукин сын, и, может быть, не один, который действовал наоборот, но меня не забирали в армию, меня не забирали на военный факультет. Конечно, меня не оставили ни в ординатуре, ни в аспирантуре, это естественно. Я уехал работать в Волоколамск после окончания института. Я благодарю судьбу, что я работал в Волоколамске. Я увидел нормальную жизнь, я работал по 20 часов в день, как врач-лекарь. Я ее узнал, эту жизнь, это же хорошо, а не плохо.

Интервью А.И «Дети ГУЛАГа», 04-04-05

Я никогда не был в партии, я и в комсомоле не был. Я никогда не продвигался по этой линии. Если бы у меня была другая биография, может быть, я бы и пошел в партию. А потом было бы мне стыдно. А тут я и не прикасался к ним. Я знал, что это партия перерожденцев, что это никакая не коммунистическая, а сталинская партия. Мы знали, кто такие революционеры, я их многих знал лично. Я знал отца Инки Гайстер, ее мать Хилю, окружение знал, это чистейшие люди. Самоотверженные люди, отдавшие жизнь народу. Ведь, надо не забывать, что очень многие приехали в Москву из провинции, из еврейских местечек, от погромов. Царский режим был ужасающий, так просто революции никто не делает, революция взрывается сама. Мы знали, что никакой советской власти нет. И когда мы собирались в своем кругу - Инна Гайстер, моя сестра Ирина, Нина Гегечкори, Нина Михайловна, ее отец тоже расстрелян, и  многие другие, мы часто пили, чтоб звучало хорошо – за советскую власть, мы пили за демократию. Потому что мы говорили, – та советская власть, которая была короткий период после 20-го года, это была демократическая власть выбранных народом образований. Потом она была ликвидирована. Мы, конечно, понимали, что эта изуверская власть Лубянки, власть Старой площади, партийного аппарата, это не советская власть. Они себя называли советской властью, но это их дело, мы их таковыми не считали. Ни я, ни сестра, ни братья – никто в партию не вступал.

В день смерти Сталина я был счастлив, я не знал, куда себя спрятать. Потому что было 5-е марта, был яркий, солнечный день в Москве. Это же длилось 3 или 4 дня, когда нам передавали, что у него дыхание Чейн-Стокса. Великий Чейн-Стокс, мы его благодарили. Я знал, что все зло в Сталине. Будет лучше или хуже, но инстинктивно чувствовал, что хуже некуда. Мы же понимали, было дело врачей в это время, был арестован Владимир Харитонович Василенко, Борис Борисович Коган, Владимир Никитич Виноградов, доцент Федоров. Я заканчивал институт, я среди них. Я не знал, что евреев собирались выселять, вывозить на север, но мы чувствовали, что дальше ехать некуда. Тот террор, который сумасшедший тиран развязал, он достиг апогея.

И мы все поняли, когда формирование нового правительства произошло, во главе – Маленков, а первый секретарь – Хрущев, по списку первый. В тот же день поняли, что произошел безусловный сдвиг к лучшему, потому что антисемитские фельетоны вдруг исчезли. А через месяц освободили врачей, это был такой праздник. Это можно было с ума сойти, это надо же видеть, что это такое!

Когда я женился,  я жил у моей жены Инны Павловны Коломойцевой, ее отец тоже был расстрелян, мать сидела. У них тоже отобрали квартиру, и им дали жилье на Кузнецком мосту - такой длинный коридор, и у них одна комната. И каждую ночь я слушал  ночной поток автомобилей снизу по Кузнецкому мосту, и я понимал, везут арестованных. А они переключали скорость,  пересекая Рождественку, тогда она называлась улица Жданова. Этот ужас присутствия на аресте – каждую ночь. Сталин сдох, и тишина, нет ночных машин.

У меня двое детей. Один Иван – это в честь моего отца, а другой Павел – в честь отца моей жены. У нас, и у жены, и у меня было болезненное восприятие детства наших детей, тем не менее мы их изуродовать не сумели. Оба доктора наук, один врач, другой биолог, дети в порядке. Серьезные дети, хотя они совсем другие, чем мы. Совсем. Но передать наше мироощущение детям невозможно. Вообще, у меня впечатление, что все наши рассказы о прошлом не могут быть поняты людьми сегодняшними. Я писал по поводу разгрома науки теперешнего, что идет подспудная реабилитация Сталина. Если тиранического режима нет, это одна страна, если есть тиранический режим, он за собой тащит террор. Тиран не может жить без террора.  И то, что сейчас творится, это дань тирании, это ужасно, это нежизнеспособный строй. Тиранический строй, он краткосрочен, что такое 30 лет в истории, немного. От Сталина кроме рек крови ничего не осталось.

Новое поколение должно знать историю сталинских репрессий, оно должно знать историю гитлеровских репрессий, это один и тот же механизм и те же страшные последствия для собственного народа. Германия, прошло 50 лет, она не может встать на ноги. Немецкая наука была Гитлером разгромлена в своей основе, в своей духовной основе. И до сих пор ни медицина, ни математика, ни физика, которые были самыми лучшими в мире, не могут встать на ноги. Организационно лучшая медицина в мире была наша, советская, это безусловно, это признано было Всемирной организацией здравоохранения еще в 68-ом году. Научная работа - у нас тоже были изумительные научные школы. Но тирания уничтожает корни культуры. Кажется, что тирания Гитлера была направлена против евреев, поляков, цыган, но Германия рухнула с вершин культуры и науки, может быть, никто это так не понимает, как мы, потому что наша медицина очень близка с немецкой медициной. И духовно, уж извините, пускай меня англоязычные люди простят, духовно, конечно, мне ближе всего германская культура. У нас общие корни,  и многие ученые – вот, Иван Михайлович Сеченов, он учился в Германии, он боготворил германскую науку и немцев, как таковых. И этот трагизм уничтоженной культуры – результат тирании и террора, направленного, казалось бы, против других народов. Уничтожили 6 миллионов евреев. Извините, евреев-то 6 миллионов, а Германия? Германия рухнула.

И в Советском Союзе то же самое, но Союз больше, он более многоплановый, он многонационален. Россия  это страна метисов, это славяне с финнами, с тюрками, некая специфика России, наверное, как и Америки. И это очень большое начало оздоровления нации. В Америке говорят, – темнокожий чемпион по боксу. Да он метис, чистокровный негр чемпионом по боксу не будет, извините. Именно метис. И  такие, как Гарри Каспаров, это известно. Поэтому тот потенциал, который в России заложен, он может еще многое дать. Конечно, крах 91-го года – это крах тирании Сталина, потом тирании Брежнева, которая была полу-либеральной, но тухлой. Тухлая, бессмысленная тирания, где распадающийся тиран ничего не делал. Но он был тиран, он  единоначальник.  Люди должны знать, все - что хотите, только не твердая власть одного человека. Это  смерть народу. Даже если кажется, что он несет в себе положительный заряд. Нет, никогда, никогда.

Аудиозапись, 27-12-09

Я хочу рассказать один эпизод из личной жизни. Я студент первого курса мединститута, гол, как сокол. Моя старшая сестра поступила в ординатуру по психиатрии. Идет домой, закашлялась и увидела, что снег перед ней в крови. Она сразу поняла, что это туберкулез, потому что в нашей семье ее двоюродный брат и ее дядя страдали туберкулезом, который начинался с кровохарканья. 48-ой год, только появился стрептомицин. Вместе с доцентом ее кафедры Юрием Сергеевичем Николаевым иду в Минздрав. Начальник лечебного отдела, он еще в погонах, но уже с полосой на погонах, показывающей, что он в отставке. Выслушав меня, (конечно, уже были снимки, и было видно, что в нижние доле правого легкого – инфильтрат с распадом), он говорит:

- Молодой человек, я вас понимаю. У меня только 18 грамм стрептомицина, и я их вам дам. Боюсь, что этого мало, но если не поможет, то вы не приходите, больше я не дам. А если поможет, и надо будет еще, приходите.

Конечно, ни копейки с меня не взял. Я отдал эти 18 грамм в МОНИКИ, куда легла моя сестра, этого хватило, чтобы полость распада закрылась, кончилось кровохарканье. Она перестала быть психиатром, перешла во фтизиатрию, работала на курортах и выздоровела от туберкулеза.

УК 27-10-08 DVD

Мы сдавали экзамен – кандидатский минимум, принимал Борис Евгеньевич Вотчал. Он спрашивает, какие бывают признаки кровотечения при язве 12-перстной кишки. Если ты начинал с гемоглобина – лети вон, приходи второй раз. Кровавая рвота – ближе, но что ты, дурак, говоришь профессору про кровавую рвоту, 12-перстная кишка совсем не обязательно должна давать регургитацию в желудок, чтоб рвало. А если ты скажешь, что первое это сухость во рту, вот тогда начнется с профессором разговор. Сухость во рту, частота пульса, падение артериального давления, бледность, исчезновение вздутых периферических вен, это разговор серьезный. А гемоглобин – получишь в глаз, и никаких разговоров. Кто-то тертый калач – поработал на участке, с ним не трудно, а кто не работал, тому плохо.

А.И. - врач

От редактора:

С этого места АИ становится «однодомным» - медицина занимает его целиком, и все события жизни становятся только ее частными проявлениями. Именно здесь, мы надеемся, найдут будущие исследователи объяснения его сложным политическим взглядам и героическим поступкам, доктор Воробьев оказался на всю жизнь мобилизованным по собственному выбору, как Гааз, как Пирогов.

«Это жизнь, другой нет…»

УК 01-11-05

Сегодня я не могу вести утреннюю конференцию, у меня доклад в госпитале Бурденко. Но как вам передать на словах – ничего дороже этого места у меня нет и не зайти сюда я не мог. День рождения, не день рождения, но день должен доставлять радость. Я доставляю себе радость тем, что иду и вижу родные лица. Потому что это жизнь, другой нет. Я могу это сказать с чистой совестью, и в этом доме мне это говорить особенно приятно, потому что в каком часу бы я ни уходил отсюда, здесь остаются не только дежурные врачи, это я знаю. Я знаю, что здесь работают люди, от сердца работают. Не игрушечное это дело, к нам ведь не приходят счастливые и здоровые, к нам приходят несчастные и больные. Здесь они находят помощь. И каждое утро, принимая дежурство, мы узнаем, что кому-то стало лучше, кого-то мы вытащили. Из каких дебрей нездоровья! Людям есть к кому обратиться, где найти прибежище – это великое благо. И это вам не церковь, не богадельня, не монастырь, не уход от жизни, это вход в жизнь. Вот, что я хотел сказать.

УК 23-01-09 DVD

Меня выпускали из Института, я знал, аппендэктомию обязан делать. Нас учили иначе, мы выходили с руками, голова – не знаю, но руки были. Ты обязан был уметь сделать аборт, обязан выскабливать. Это для теперешних дурачков, им все по фигу, у них есть институты, клиники. А вы в деревню нырните, нырните туда, где у вас 50 верст до районного центра, попрыгайте там. Это настоящая медицина. Это обязан, аппендэктомию обязан, ущемленную грыжу – обязан. Не надо уметь делать резекцию желудка при раке, это не к чему, это отправишь. Спинномозговые пункции - да кто с тобой будет вообще разговаривать, надо делать, ты должен делать.

Меня заставили делать очень просто, я работал терапевтом, идет в слезах пожилая заведующая детским отделением, говорит, - Андрей Иванович, вы мужчина, ну я не могу попасть. Ну, пошел и сделал. После этого – все пункции мои.

- Андрей Иванович, фтизиатр уехала на курсы, в районе полно пневмотораксов.

- Ну, я никогда…

- Андрей Иванович, ну что, мы распустим пневмотораксы?

Пошел с утрева, смотришь под рентгеновским экраном, потом тыкаешь туда. И аппаратом накачиваешь этот самый пневмоторакс. Самое ужасное это пневмоперитонеум. В грудной клетке давление при вдохе падает, а в животе при вдохе повышается, значит, ты должен определить, у тебя игла в пузе или нет. К сожалению, в кишке тоже повышается при вдохе, поэтому после сеанса поддувания пневмоперитонеума через неделю ко мне мой пациент пришел и говорит, - Андрей Иванович, все было хорошо, но я в автобусе вел себя неприлично. Значит, я ему засобачил два литра воздуха в кишку. Вот он и «вел себя» в автобусе. Но перитонита тут не бывает обычно. Самое трудное, это экстраплевральные пневмотораксы наверху, это ужасно. Но нет выбора, и вы обязаны все это делать …

Разговор с курсантами, 25-01-06

Когда я был совсем, совсем молодой, я проходил обучение на кафедре у Александра Леонидовича Мясникова, а там было правило – все анализы ты делаешь сам. Мочу – сам, мокроту – сам, считаешь. Костный мозг – сам,  к счастью, лейкозов, особенно-то не было, мало их. Там заведовала лабораторией Сима Леонтьевна Лузкова, которая в любую минуту готова была вмешаться и помочь. Но ты смотришь, вклеиваешь в историю, и лечишь по тому, что ты увидел. Потом работал немножко в Кувейте. Заказываю электрокардиограмму - приходит техник, снимает пленку, расставляет отведения, а может и не расставить, и дает тебе пленку, и уходит. Хочешь ее так смотри, хочешь – вверх ногами, хочешь, подшей в историю, хочешь, брось в урну. Это твое дело, ты отвечаешь за больного. И уже пройдя эту школу, я однажды на кафедре Иосифа Абрамовича Кассирского подошел к очень опытному морфологу, замечательной женщине  Доре Самойловне Коган и говорю, - Дора Самойловна, покажите мне клетки, ну, некоторые. Она смерила меня взглядом и говорит:

- Андрюша, клетки не узнают, клетки расшифровывают. У них есть определение.

И все, этого мне хватило на всю жизнь.

– Андрей, робеть нельзя
Лекция «ДВС», 06-09-06

Была после 4-го курса практика, меня позвали ассистировать новому хирургу, дама приехала с мужем в рядом располагающуюся воинскую часть, пришла на работу, врачебный диплом, хирург. Наш хирург обрадовался и в отпуск уехал. Я ей ассистирую, открываем живот. Как открываем? Кожу разрезали, хорошо, апоневроз разрезали, хорошо, дошли до брюшины, а черт его знает, где брюшина, лезем дальше, а никакой брюшной полости нет, потому что это второй заворот кишок после перитонита. Дальше сцена: она держит  скальпель, пинцет, потом, раз, и все это бросает на пол, и  вон из операционной, заплакала и убежала. Кланька, она же Клавдия Ивановна, сестра операционная, говорит:

– Андрей, робеть нельзя, держи сапожок.

Дает мне в руку сапожок, я начинаю под ее руководством, нас двое, на наркозе нянька. Я начинаю расслаивать брюшину, мать честная, вдруг она расслоилась, я увидел кишечник. Я начинаю одну спайку за другой рассекать, потом раздается такой характерный «бррру».

– Все в порядке, зашивай.

Я где-то рассек ту спайку, которая основанием была для стриктуры кишки. Зашил под ее руководством. Она говорит:

– Ну хорошо, потом надо будет кровь перелить.

Тогда это было очень модно. Вот и все. Мужик ушел домой. Это была норма подготовки врача. Я обязан был работать.

На трехзвеньевой системе
Лекция «ОМК», 14-09-05

Должен сослаться на собственную биографию. Когда работал в районной больнице, у нас, конечно, деревенский район, и нравы деревенские, наняли меня участковым терапевтом на трехзвеньевую систему. С утрева – больница, палата, потом поликлиника, где нет разговорчиков на тему, сколько у меня больных, а столько, сколько притопало по грязи из района, столько и примешь. Ну, а вечерком, для прогулки, помощь на дому. Но очень недолго длилось это счастливое детство, мне сказали, что ты хороший парень, энергичный, пожалуйста, заведуй поликлиникой. Нет, нет, все останется, но надо заведовать поликлиникой. Это хорошо. Буквально в считанные недели определилось, что некому вскрывать трупы.

 – Андрей, ты молодой.

Еще один аргумент:

– Ты же мужчина.

И я поехал обучаться патанатомии  на рабочее место на кафедру Анатолия Ивановича Струкова. Еще жив был Алексей Иванович Абрикосов. Обучился патанатомии, но «только ты без дураков, участок у тебя остается». Дальше, - раз ты поликлиникой заведуешь, то детство в районе – твое. Дальше – детская комната родильного дома.

– Ну, некому работать, ну, неужели ты не понимаешь. Ну, некому работать, ну, пусть умирают, по-твоему так?

Лекция «Беслан и краш синдром», 02-03-05

Когда-то я занимался внутрикостным переливанием крови, я это делал у детей, страдающих резус конфликтом, я не мог найти вены у новорожденного, а попадать надо. Я колол в Tuberositas tube или в пятку и накачивал кровь. Потом, уже в клинике Иосифа Абрамовича я ввел контраст  и сфотографировал подвздошную кость. Это удивительная вещь – огромный массив венозных стволов в костях, хотя обычно не думаешь про это, и ничего нигде не видно.

УК 20-02-08 DVD

Я переливал эритроциты новорожденным с резус-конфликтом, и старшая акушерка, которая помогала, пожилая женщина, она плакала, и говорила:

– Ну вам, Андрей Иванович, это на том свете зачтется, вы мучаете ребенка, не стыдно вам это делать.

А стыдно, не стыдно, надо спасать.

Лимит на все
УК 21-02-08 DVD

Мое «детство» начиналось с того, что я получал лимит на анализы крови на свой поликлинический прием, – Андрей, тебе на неделю столько-то рентгенов желудка и легких. И все. Поэтому рентген желудка при подозрении на язву 12-перстной кишки я не делал - меня хорошо учили, я язву ставил без рентгена. И никогда не ошибался, потому что язва 12-перстной кишки, если ты хоть мало-мальски врач, ставится без осечки. А вот вылечил или не вылечил, это я делал рентген. Так же, как и воспаление легких – на кой черт мне нужен снимок, если я и так слышу, какая может быть ошибка при явной клинике. Не может быть. А вот остаточные явления, потливость сохраняется, температура есть, тут придется делать. Подозреваешь туберкулез – надо делать...

Прошло 50 лет, я его помню
Лекция «ОМК», 19-10-05

Обменные переливания крови – это наши исходные позиции в резус-конфликте. Я никогда не извлекал кровь, я просто переливал. И в отличие от того, что пишут в литературе, переливал не в родничок, а в косточку, в вену я не попадал. В пяточную косточку. Я одному ребеночку сделал, там был не резус-конфликт, там был тяжелый геморраж новорожденного, ему надо было возмещать. Он выздоровел, наверное, сейчас уже немолодой человек ходит с рубцом на пятке. Когда я его вылечил, воткнул в Москву на консультацию, и какая-то хорошая бабенка-врач сказала,

– Хм, надо голову иметь, чтобы в пятку лить.

Мамаша не постеснялась мне этот комплимент передать. Я его запомнил. С тех пор прошло 50 лет. Я его помню, в вену ребенку попасть, это специалисты только по литературе попадают в  вену ребенку со своей тогдашней многоразовой иглой. Мне не удавалось, а в кость я волью.

Почки не работают – мыл желудок и толстую кишку
УК 10-07-07 DVD

Поступила ко мне больная, у которой после акушерско-гинекологических неприятностей был септический шок с полной остановкой почек. Я был молодой, это было в 58-ом году. Дать ей помирать?  Мочи нет, рот – смотреть страшно, рта нет, сплошная язва, потому что слизистые оболочки выделяют все, что можно и как можно. Позвал уролога, пришел большой пижон и стал мне объяснять, что можно все поправить с помощью аппарата искусственной почки, которого в Союзе нет, а в остальном, – имею честь кланяться, больная потеряна. Я знал только, что почки эмбрионально продублированы кишечником и немножко желудком. Я вставил ей в задний проход две трубы – одна тонкая, другая толстая, и стал мыть желудок и мыть толстую кишку. Я ей мыл кишку месяц, отмыл, выздоровела. Рот, кишечник, пищевод – все сплошная язва. Хорошо там было только одно, она была молодая.

Первые курсанты
А.И. курсантам, 10-09-06

Ваш покорный слуга занимался всю жизнь электрокардиографией и цитологией. И вел занятия с курсантами, страшно вспомнить, еще в ординатуре.

– Андрей Иванович, Михаил Гукасович заболел, у него группа без ассистента.

Я – ординатор 2-го года, пошел заниматься, как миленький. Если рассказать, какие у меня были курсанты, они были хорошие ребята, один институт кончил в Берне , другой в Вене. Один – главный терапевт в Симферополе, другой, потом мой просто друг, Иридий Михайлович Менделеев, – главный терапевт Карело-Финской АССР, профессор. Я – ординатор 2-го года. Ну и что, работать надо.

Профессорами будут эти двое
Мясников и история врачевания, 12-09-05

Мы с Толей Цфасманом были в субординатуре у Мясникова. Я могу похвастаться, Мясников попросил нас оставить в ординатуре, но Цфасмана по естественным причинам – пинком в зад, и Воробьева, по еще более естественным причинам – тоже в зад. Дипломы с отличием.  Мясников вызывает навязанных ему парткомом четверых ординаторов и говорит:

– Ну, что я могу сделать, вас оставили, но профессорами будут эти двое.

Когда ты кончаешь институт, и тебя обзывают профессором, это, конечно, комплемент.

И когда мы с Толькой Цфасманом стали вспоминать молодость, выяснилось, что мы с ним читаем лекции – вчистую, как Мясников. Не из подражания, а мы не можем иначе. Я не могу читать лекцию по бумаге, абсолютно. Сейчас слайды, конечно, изменили характер, они ведут, но все равно, я виляю влево, вправо.  Не могу читать по жесткому плану. Потому что есть два рода лекций – очень толковые, сильные, по плану, их читал Борис Борисович Коган. И импровизационные – Плетнев, Мясников, Кассирский. Конечно, в импровизационных лекциях фактологии гораздо меньше, они проигрывают по фактологии, но они невероятно выигрывают по эмоциональной зарядке слушателей. Просчитано, что из лекций усваивается в районе 5%. А почему они слушают? Они заряжаются той эмоциональной частью, которая только в лекционном курсе передается. Она не передается в чтении.

Я прошел всю терапевтическую школу
Интервью газете ЗОЖ, 28-04-05

Я терапевт, который прошел всю терапевтическую школу - от нормального участкового врача, по трехзвеньевой системе. Этого уже теперь не знают. Вот утром я приходил в стационар, смотрел своих больных, в 12 часов я отправлялся в поликлинику, принимал там больных, с одним условием – отказов быть не может, потому что это район, и больные приходили со всего района. Я должен был помнить, что после приема я должен пойти на участок и посмотреть больных, которые вызвали врача на дом. Надо сказать, что врачи и больные друг друга понимали, и врача никогда не вызывали на дом по поводу катара верхних дыхательных путей с температурой 37,5. А если они вызывали с этой температурой, то можно было быть уверенным, что там не катар верхних дыхательных путей, а что-то очень серьезное. И больные понимали, что врачи загружены до предела, что врачи  это их друзья, а не только люди, которые выдают бюллетень, совсем даже не так. Хотя, конечно, были и симулянты, и лодыри. Это все не главное, а скорее случайное и наносное.

Работать мы начинали тогда, когда антибиотиков было мало – пенициллин и стрептомицин. При этом стрептомицин я должен был обеспечить больным с туберкулезным менингитом. Мне не хватало стрептомицина на больных туберкулезом легких, такой был порядок в этой жизни. Я кончил институт в 53-ем году и сразу поехал работать в город Волоколамск в районную больницу. Конечно, после этого прошла большая жизнь, и много специальностей, но это ничего не могло изменить в существе врача, он остается по-прежнему терапевтом. А если он что-то знает дополнительно, то дополнительно, а никак не вместо. Конечно, мне там приходилось лечить все терапевтические заболевания, тяжелые инфекции. Я видел тифы, конечно, прорву дизентерии, это все было и, конечно, менялось со временем. Сегодня другие болезни, потому что антибиотики изменили микробный мир. Микробы другие, и болезни другие. Сегодня вы не можете встретить того ревматизма, который был тогда. И больных ревматизмом было в моем стационаре, когда я переехал работать в Москву, – каждый четвертый был с пороком сердца. Сегодня этого нет, я не могу даже показать этих больных, настолько они редки. Было очень много жестокого туберкулеза, и у нас был стационар для костного туберкулеза. Изменилась туберкулезная палочка, и костного туберкулеза либо нет, либо его так мало, что горбатых людей на улице нет, вы совсем не видите горбатых детей. Хотя туберкулезная палочка есть, но другой туберкулез, и со всем этим надо считаться, болезни сегодняшние, болезни вчерашние и болезни завтрашние будут иными. Это меняется на сугубо молекулярном уровне. Микробы мутируют, то есть их генетический аппарат меняется. А под влиянием антибиотиков отбираются, остаются жить наиболее устойчивые из изменившихся микробов. Поэтому вы не видите скарлатину, которую видел я. У нас во дворе было,  наверное, человек 25 детей, а я помню двоих умерших, своих товарищей. Этого нет, вообще скарлатины уже нет.

УК 26-09-05

В детской комнате родильного отделения  – раз в квартал гнойнички у детишек. Все ясно, стафилококк у кого-то из сестер на руках. Абсолютно одинаковое обсыпание всех этих деток. Я не разыщу эту медицинскую сестру, я просто попрошу почаще мыть руки, но отделение немедленно закрываю,  потолки – известкой, она лучше мела стерилизует. Стены – хлоркой, полы – хлоркой, и через 3 дня отделение готово принимать, никаких гнойничков не будет. Но если у меня появляются гнойнички в родилке,  это никогда до главного врача даже не доходило, я просто говорил, – надо прикрыть, Раиса Михайловна. Она прикрывала и все. А чтобы вдруг кто-то из детей,  не дай бог, этого в жизни не было, чтобы кто-то из них погиб от этого,  меня бы убили на месте, и все.

Ножи надо точить на мраморной плите
Морфологический разбор, 03-02-06

Я учился патологической анатомии на кафедре Анатолия Ивановича Струкова, был еще жив Абрикосов. С Абрикосовым я не разговаривал, экзамен ему не сдавал, потому что он ставил тройки, а мне нужны были пятерки, потому что нужна была повышенная стипендия, кушать очень хотелось. Лекции он читал  скучно. Меня там учили делать срезы, и основное время я потратил на то, чтобы научиться точить ножи, их надо точить на мраморной плите. Туда и обратно. Точишь острием вперед. В этом состояла моя двухмесячная анатомическая школа, потом поехал вскрывать трупы. Все.

Эти постоят
Пособия для пациентов – интервью, 31-03-06

Мы приехали в район, до меня трое, они кончили тот же мединститут. Потом я приехал, потом моя жена. И мы всю участковую работу, реально всю, взяли на себя. Это районный центр, бездорожье.

Как больные ко мне относились –  пришел я в баню, очередь, конечно. Стою со своим свертком – с мочалкой и шмотками в хвосте. Выходит банщик:

– Доктор, проходите.

Я оглядываюсь по сторонам, это кому. Впереди стоит директор обозно-механического завода, фигура номер один в этом районом центре.

– Доктор, проходите. Андрей Иванович, что ты стоишь, эти постоят.

И они все:

– Доктор проходите.

Они меня видели ночью, они меня видели днем. Они знали, что с осколком металлической стружки в глазу больной ночью идет ко мне.

– Ложись.

Новокаин, лидокаин – вынул. Кроме меня у него никого больше нет, и я показал, что я есть.

Прокурор приходил раз в месяц
УК 26-07-05

Я работал тогда, когда аборты были запрещены. Приезжала баба, вся в крови, и на мой вопрос, что ты делала, она говорила:

– Ничего. Ну, с телеги спрыгнула, и вот, понимаете.

– Чем ковыряла?

– Ничем, честное слово, вот, как перед богом.

Сажают в кресло, из матки торчит палка,  из шейки. Ей показывают, она говорит:

– Ну что же делать-то, ну, что делать.

Все равно утром я прокурору ничего не напишу, а обязан. Он приходит раз в месяц, раз в квартал и говорит:

– Андрей Иванович, что ж это за работа такая? У вас ни одного криминального аборта.

Я говорю:

– Понимаешь, что я могу сделать – ни одного.

Он смеется, я смеюсь, а бабы плачут. Но то, что протоколы акушерские фантастичны, это надо знать. Вам напишут что ни попадя, я обычно историю не читаю. Бесполезно.

УК 24-11-08 DVD

Я нагляделся на подпольные аборты во всей красе. Должен вам сказать об ужасе, связанном с прерыванием беременности. Бабки специализировались на разных сроках. Одна фикусом вызывала преждевременные роды на 7-ом, 8-ом месяце, я даже не могу сказать – стерва, потому что быт того времени не может быть осуждаем. Меня отправили в родилку, и одновременно с работой терапевтом и заведующим поликлиникой я пришел в детскую комнату. Приносят ребятеночка 8-месячного, я его выхаживаю. Приносят 7-месячного, я его выхаживаю. По району пошел гул, - сволочь какая, я деньги платила, а он выходил. Это я – сволочь. Но с бабой все ведь просто, поднесли один раз, она титьку дала – конец, она уже мать. Только когда покормила, не раньше, а до этого она ненавидела ребенка и только ждала его смерти.

Из-за страха перед совестью
После УК 30-12-05

Я знаю, у него крупный органический дефект, он не бегал по участку. Он не знает участковой работы, а это невосполнимо. Моя жизнь здесь, в ГНЦ, на три четверти от участковой работы. Потому что ты приходишь, полумрак, больной один.

– Да, ничего, температура, кашель, я ж курю.

И ты должен в считанные минуты, а времени нет, ты должен сориентироваться. В то время оставить дома больного с пневмонией – это почти под суд пойти, потому что медицина была суровая, мы не имели права терять больного от воспаления легких. Пенициллин лет пять, как появился, он мало использовался. Сульфаниламиды были, как сульфаниламиды появились, смертность кончилась. Значит, ты не имеешь права. Я не имел права потерять от туберкулезного менингита, от пневмонии, от острого аппендицита. Я не имел права проспать прободную язву – просто кишки вынут, и будут на палец у тебя на глазах наматывать. И вот, воспаление легких – абсолютно сердечное заболевание. Он говорит, что кашляет, я смотрю, одышка.

– Что-то я стал задыхаться.

Дальше, я, конечно, слышу этот очаг пневмонии, я никогда, даже в крайней усталости, не перепутаю звучные влажные хрипы с влажными незвучными. Там слышно.  Перкуссия – это гениальный метод. При этом никогда не слушай, что тебе скажут  на рентгене, отек он хуже виден, тем более что рентгенология так себе – чуть-чуть жестче сделают снимок, и никаких теней нет. Конечно, не из страха перед судом мы учили медицину, а из-за страха перед совестью. Но все-таки, мы знали, пневмонию проспать – оторвут башку. И она ставится очень просто, есть нисходящий кашель.

На тебе трояк, сходи в аптеку
УК 02-11-06 DVD

У нас лежали больные с кровотечениями из расширенных вен пищевода, это ургентная ситуация, которая требует совершенно четких действий. В районной больнице я дежурил один на все отделения – хирургия, гинекология, терапия. У меня течет больной, я позвал медицинскую сестру:

– Слушай, на тебе трояк, сходи в аптеку, купи презерватив.

Она замерла. Я ничего не понял, что я такого хамского сделал. Потому что надо было ввести его вглубь зондом и надуть, чтобы он пережал расширенные вены пищевода , какие у меня там были другие методы, только этот. Я ее обругал.

Мой первый шаг в гематологии
Курсантам, 19-01-07 DVD

Если вы будете сидеть и молчать, и не задавать вопросы, то вы многого недополучите, я же не знаю вашего потенциала. Вы, может быть, стесняетесь, стесняются только дураки. Ваш покорный слуга начинал с такого нуля... Мой первый шаг в гематологии – я лечил больного от тяжелейшегорадикулита, как тогда лечили, – аналгетики, азокирит на задницу, очень помогало – на минуту, а через час становилось  хуже. Я отправляю его с радикулитом в МОНИКИ. Через полгода читаю в журнале статью о том, как ошибочно лечили от радикулита, а оказался острый промиелоцитарный лейкоз. На то, что у него немножко снижены лейкоциты, я внимания не обратил. Короче говоря, сел в лужу. Это не могло иметь для больного решающего значения, тогда мы лечить не умели. Но увидел, какой я идиот. И что?

Вы молодой, поезжайте
Лекция «Сепсис», 24-09-04

Однажды вызывает меня мой дорогой учитель Иосиф Абрамович Кассирский. И говорит:

– Андрей Иванович, у нашего доцента дочка родила, у нее острый промиелоцитарный лейкоз. Родила двойню, единственная дочь в семье, я не могу туда ехать, это выше моих физических и моральных сил. Вы молодой, поезжайте.

Я, ординатор 2-го года, у него превращался с ходу в доцента, чуть не в профессора. Приезжаю. Лежит девушка, улыбается, довольная. Все в порядке. А я видел уже костный мозг, он состоял только из промиелоцитов. Если вы хоть немного морфологию представляете себе, вы можете понять ту оторопь, которая обуяла такого гениального морфолога, как Кассирский. Я узнаю,  что больная не только родила  двойню, но что-то съела, и ее пронесло со свистом, и была высокая температура и  большая кровопотеря. Дело в том, что родовой эпизод эндотоксинемии, поддержанный кишечной инфекцией, бывает необыкновенно массивным. И при пищевой токсикоинфекции лейкоцитоз с палочкоядерным сдвигом бывает колоссальный. Эндотоксин кишечный поступает в кровь, и выбрасывается все резервы костного мозга. Понос костномозговой! И там бывает по 20-30 палочкоядерных. Я это все просмотрел, прощупал селезенку, тромбоцитов было много,  что мне промиелоцитарный лейкоз, если весь костный мозг забит лейкозными клетками, а тромбоцитов 300 тысяч. Ни черта там нет. Сказал, чтоб отстали от девушки, приехал, обрадовал своего шефа:

– Ничего там нет.

И все. Понос закончился на каких-то там обычных средствах.

Это меня не избавляет от ответственности
Аудиозапись, 12-09-05

Я вижу больную, она мне рассказала свои жалобы, она рассказала, как у него болит сердце. В соответствии с тем, как у нее болит сердце, я смотрю пленку. Я – мальчишка, только четыре года стажа. Электрокардиографию еще и не знал толком. У больной тяжелый панкреатит с тяжелой, вроде бы, коронарной патологией. Я вижу у нее Q-3, но я знаю, что у нее острый панкреатит,  и я этот Q-3 принимаю за задний инфаркт. Он так и расписан в заключение кабинета – задний диафрагмальный инфаркт миокарда. И я, как дурак, это принимаю, не замечая, что Q-3-то, Q-3, RQ-3, конечно, R есть. Но у нее тахикардия 120, у нее температура 38-39, при инфаркте ничего подобного быть не может. Это был острый хвостовой панкреатит, который проник до перикарда, и дал пристеночный перикардиальный выпот. Как только у вас появляется плеврит или легкий перикардит, у вас электротоки сердца проходят спокойно вниз, появляется Q-3. Теперь я это знаю, тогда  я этого не знал, и никто не знал вокруг, но это меня не избавляет от ответственности. Я прозевывал. Я больную потерял, потому что хвостовой панкреатит рванул в плевру, амилаза в плевре. Тогда ничего не умели делать, больная умерла. Молодая баба, лет 40, я ее потерял только потому, что бумажки читал. А надо было сопоставить, откуда гипертермия, откуда тахикардия. Тахикардия только от панкреатита, задний инфаркт никакой тахикардии не даст, ни при каких условиях. Если R-зубец есть, то ничего не будет, это ерунда все. Но я просыпался и потерял. Это ужасно. И никак я не дискредитирую работников кабинета и часто пользуюсь, конечно, читаю, что они видят, но если ты ведешь коронарного больного, веди своими руками и головой, иначе ты просвистишь все.

Кафедра
УК 24-08-05

Иванов Константин Петрович замечательный был человек. Это он был доцентом, а потом однажды пришел к Кассирскому и сказал:

– Я иду на пенсию, как доцент, остаюсь заведующим отделением. Жизнь я вам обеспечу.

А было всем известно, что Кафедра держалась на плечах Иванова, а не Кассирского. Кассирский – большой ученый, но за порядком следил Иванов.

– Я ухожу, а доцентом вместо меня будет Андрей Иванович Воробьев.

Кассирский говорит:

– Да, он самый молодой.

– Он самый молодой, но он знает электрокардиографию и соображает в кардиологии, а ваши ассистентки, они этого ничего не знают, и я им не доверю.

Так я стал доцентом.

Опаздывать надо в меру
УК 11-09-06 DVD

Когда я пришел на Кафедру, я же был там самый молодой ассистент. И вдруг стал заведовать Кафедрой, так распорядился Кассирский. Мои коллеги ужасно обиделись. Не то, что они были против, но все-таки это ужасно было, – Андрей наш, и вот он теперь заведует. Они входили в аудиторию на утреннюю конференцию минут через 5, 10 после начала. Входит матрона, солидно, степенно шествует по залу. Я моложе был, дурее, конечно, надо было не обращать внимания. Замечания им делать тоже неудобно, я злился. Раз посмотрел, два посмотрел, потом взял и вставил вот эту вот палку в дверь – запер. Это сбило спесь, потому что надо стучаться, а на конференции не ходить неловко – ординаторы сидят, аспиранты, ну как же. Стучатся, пустили. Но уже заходили скромнее. Ну, ладно, думаю, черт с вами. Конечно, зря я это делал, надо было наплевать, пройдет и само, но все-таки опаздывать надо в меру.

ЦИУ врачей
УК 27-07-05

В Институте  усовершенствования врачей  мы преподавали общую терапию – полугодовые курсы. И все мы там рассказывали, и как желудок щупать, и как отличать механическую желтуху от паренхиматозной. Полгода, а потом пришел новый ректор – Мария Дмитриевна Кавригина. Она  своеобразный человек, у нее не было ученой степени, но она пришла и сказала:

– Институт усовершенствования врачей в Москве, это не Институт усовершенствования врачей вообще. Вообще пусть в Куйбышеве учат, в Рязани учат. А мы будем учить по высшему классу. Вот так. И давайте специальные курсы и электрокардиографию.

Я терпеть электрокардиографию не мог, нам очень плохо преподавали в 1-ом Меде электрокардиографию, а в других и того не было. Вот так я нырнул в  это и начал читать лекции по электрокардиографии. 

- Препарат!
Аудиозапись, 01-09-04

Я вообще ничего не понимаю без микроскопа, когда обсуждают опухоли, я физически не понимаю. Увидел я это в молодости, когда пытался показывать Кассирскому больного. Я ему рассказываю, и вдруг он начинает нервничать. Перебивать, нервничать, как-то дергаться.

– Препарат!

Я ему даю препарат. Он его ставит под микроскоп, 30 секунд – и он уже включился. Это так же, как если я вам буду описывать березу, а вы ее никогда не видели. Представляете себе, какие пуды слов надо затратить на то, что достаточно один раз мельком увидеть. Вот так – микроскопия. Морфологию – всю! Гистологию, цитологию – это ходовая работа. Кассирский  это унаследовал от Крюкова, а я от него. Это школа. Ничего тут особенного нет.

Мы нарисовали первую современную схему кроветворения в мире
УК 29-01-09 DVD

Это было много лет назад, 73-й год. Я пришел на 4-ый этаж ЦОЛИПКа и объяснил Черткову, что есть клетка - предшественник миелопоэза. Дело в том, что я занимался хроническим миелолейкозом,  и у меня на глазах появилась фи-хромосома в моноцитах, эритрокариоцитах, в миелобластах, ну, и в миелоцитарном ростке, но не в лимфатическом. Раз так, значит, есть единая клетка-предшественник этих всех ростков – для гранулоцитарно-,  мегакариоцитарно-,  эритроцитарного ряда, она же к макрофагам, но не к лимфоидным.

И мы нарисовали схему, это была первая в мире схема кроветворения с клетками-предшественниками. Мы не стеснялись давать названия клеткам, которые гипотетически открыли. Потом их открыли и экспериментально.

 

Все начинается с определения
УК 25-01-08 DVD

Я недавно слушал доклад нашего выпускника, который работает в Америке, он говорил о том, что бактериальные инфекции могут лежать в основе опухоли, а кто-то сказал,– вирус HTLV-1 может быть источником опухоли. А кто-то другой, уже в возрасте, – нет, Андрей Иванович, все-таки пишут, что вирус Эпстайн-Барр может вызывать опухоль.

Опухоль – клональная плюсткань. Где бы она ни сидела, все равно она из одной клетки, а в свете этих данных, если это из одной клетки, вам ни все равно, какой вирус там вызвал эту мутацию и запустил безграничную пролиферацию? Это же бред сивой кобылы. Я недавно слушал доклад в Онкоцентре, где абсолютно серьезно повторяли бредовые измышления, что Helicobacter pylori вызывает лимфосаркому. Каким образом? Что, бактерия внедрилась в клетку?

– Нет, нет, но понимаете, очень высокая частота совпадений.

Но поскольку Helicobacter pylori у 50% людей гарантирован, то частоту совпадений любой опухоли с этой заразой я найду. Вполне умные, гениальные патологоанатомы доказывали, что лимфогранулематоз имеет несомненно туберкулезную этиологию. Почему?

– Очень велик процент совпадений.

Это для дураков разговор, потому что тогда, когда они это находили, туберкулезом были заражены все, на 100%.  Сегодня этого не вспоминает никто,  никому это не нужно. Но вдруг выползает или какой-то вирус, или какой-то инфект. Аргументом чаще всего служит – так все считают. Эти антинаучный аргумент, это религиозный аргумент, разве можно так говорить.

А все начинается с определения – клональная плюсткань из одной единственной клетки. Первый доклад на эту тему я делал на серьезном симпозиуме в Пущине. И мне два человека из Гельфандовского семинара, академики, теоретические онкологи мирового класса, мои друзья – Юрий Маркович Васильев и Игорь Израилевич Абелев, оба встали и стали говорить:

– Андрей Иванович, ну почему клональность, вот у меня были мыши с гепатомами, там были четыре разных гепатомы.

Да, можно иметь четыре опухоли в одном организме, но внутри этой опухоли не может быть четырех клонов ни при каких условиях.

Революция
УК 11-09-06 DVD

Лейкоз означал смертный приговор. И мы работали. Марк Соломонович Дульцин, он заведовал клиникой в ЦОЛИПКе, он говорил:

– Иосиф Абрамович, вам-то легко, а ведь у меня больные между собой обсуждают, кто раньше помрет. А помрут все.

Иосифу Абрамовичу легче, потому что у нас терапевтическая клиника, у нас на 100 человек один лейкозный больной был. А язвы желудка, 12-перстной кишки мы все-таки вылечивали, какая-то радость была. У нас на глазах произошла первая революция в ревматизме, когда вдруг пенициллинотерапия и гормоны обрывали болезнь. А от лейкозов, гематосарком умирали все. Я помню уретан применяли при хроническом миелозе, страшная вещь, синяки с головы до пят, и на тот свет. Лейкоциты, правда, падали. Такова была жизнь. А теперь один за другим соскальзывают лейкозы со смертного одра, притом  самые тяжелые.

Институт Биофизики
Вымученная философия медицины
УК 15-03-07 DVD

Так сложилась жизнь, что меня, только что вылупившегося доцента Кафедры, позвали в Биофизику, заведовать отделом. До меня заведовал член-корр. Академии Коршаков, ученик знаменитых людей. Потом Вадим Семенович Смоленский – замечательный терапевт, и вдруг – мальчишка. Кассирский говорит:

– Что, Андрей Иванович, будете ждать, когда ваш профессор помрет, что ли. Идите на профессорскую должность.

Ночь подумал. Утром вызывают. Думаю, ну их к черту, секретная работа, не надо. Я тыр-пыр, но уже меня за шкирку взяли, потому что эта должность государственная, очень ответственная, и ее согласовывают на уровне высоких начальников, короче говоря, мне объяснили, что проще будет пойти. И я пошел. Мы там очень хорошо работали, вся жизнь прошла в этой огромной ответственейшей деятельности. И все равно приходил на Кафедру, где Кассирский проводил утренние конференции. Приходили мы чаще с Мариной, иногда я один, Бриллиант Марина Давидовна. Кассирский говорил примерно ту же ахинею, которую сейчас несет Воробьев, Савченко, кому эта вся бодяга нужна. А я знал, что за этим стоит огромный опыт, вымученная философия медицины.

Биологическая дозиметрия родилась от ужаса

УК 22-08-06 DVD

Биологическая дозиметрия родилась от ужаса. Привозят больного из Советской гавани и говорят, – у него 1000 рад, это дозиметрические данные.  А он ходит веселый, и хоть бы хны.

Начали работать, выяснили, у него было 130 рад. В 10 раз! Но биологическая дозиметрия подобных проколов не допускает, она не то, что в 10 раз, она в 2 раза никогда не ошибалась. Я могу 100 и 120 путать, но уже на 150 вы меня не поймаете. Ниже 100 я особенно не полезу, хотя Елена Васильевна Домрачева, цитогенетик, конечно, все диагнозы расставит по своим местам, с точностью до 20 рад. А выше 600 рад одномоментно – уже безнадежно.

Проговорили, каждого больного справа, слева мусолили, показывали, рассказывали, и сделали очевидностью то, что было раньше неясно. В литературе вы можете найти описание случая, как больная, которая была облучена в дозе 1000 рад, потом родила. Это очень интересно – вот наши героические врачи. Мы посмотрели, у нее не больше 150 было. Мы теперь умеем ставить дозу задним числом.

УК 08-10-04

Я вам могу сказать, как была открыта биологическая дозиметрия. Мы работали в Биофизике, к нам поступали больные с острой лучевой болезнью. Доза определяется по показаниям дозиметра и по расстоянию от места аварии. Или какая-то пьянь  уронила кобальтовый источник из гамма-излучателя, которым проверяют надежность швов. Вот эти больные к нам поступали со всей страны, и их было немало. Какие сведения поступают вместе с больным? Сплошная липа. Дозиметрист говорит, что у него зашкалил дозиметр – это и 50 рентген, и 5 000 рентген. И тогда мы поступили очень просто, мы взяли все лейкоцитарные кривые у лучевых больных от полигона, от Семипалатинских испытаний до наших дней. В основе лежала простая мысль, человек никогда на протяжении эволюции не встречался с ионизирующей радиацией, значит, отбора устойчивости по  радиации не могло быть. До этого мы додумались потому, что стояло два человека около реактора. Одному 32 года, другому 55, один татарин, другой русский. Стояли на одинаковом расстоянии. У них лейкоцитарные кривые как у однояйцовых близнецов. Почему одно и то же? Национальность – я не случайно привожу, потому что не национальность, конечно, а этнос, он появлялся в результате некоторого отбора по инфекциям или паразитозам. И вот я вижу – близнецовая кривая. И мы пришли к такому допущению, что лейкоцитарная кривая определяется только дозой. Потом мы провели тотальное облучение больных  при лечении саркомы. Если повреждающий фактор не был предметом естественного отбора, реакции Homo sapiens одинаковые. Сегодня я это знаю, тогда я этого не знал.

УК 27-09-04

Когда нам на  голову свалилась эпидемия лучевых аварий, и все ходили, разводили руками и говорили:

– Андрей Иванович, ну, что делать, доз не знаем.

Мы  в считанные дни сделали биологическую дозиметрию. В считанные дни с Оськой Чертковым сделали стерильные палаты. Сначала – в башке, а потом  в клинике. Мы же поломали всю лучевую статистику –  400 рад считалось 50% летальностью. Мы вообще никого не теряли при 400 рад. У нас все потери начинались 550-600. Это абсолютно смертельная доза. Там хоть ты на голову встань – все равно умрет, потому что костный мозг уничтожен. Но и сегодня не знают, хотя все написано.

Аудиозапись, 24-09-04

Если есть связь между глубиной падения числа лейкоцитов и длительностью агранулоцитоза, то значит, есть связь между глубиной падения и дозой. Мы не знали еще в то время, что Ева была одна. Но мы решили, что сотни рад человечество никак не могло переварить в качестве фактора приспособления. Вот отношение к стафилококку может варьировать – живешь ты в Африке или на Северном полюсе, разное. Туберкулез – отобрали чукчей, которые не контактировали с белыми, у них никакого иммунитета к туберкулезу. А у белых, которые густо живут, хороший иммунитет.

И вот так, вечерком, придумали биологическую дозиметрию. Конечно, это было связано с тем, что у нас было много аварий, иначе ничего бы не было. Но главное, что лейкоцитарные кривые больных до нас – все полигоны, все было зафиксировано. Цифры стояли. Кривые никто не рисовал, это мы нарисовали. А дозу 400 рад у собак нарисовал  французский патолог Тюбиана. Он это проверил на собаках при пересадке почки. Они отрабатывали пересадку почки и облучали собак для лучшего приживления. И эта доза – 400 рад, была известна. Потом я познакомился с Тюбиона, рассказывал ему это. Французы этого не знали. У нас началось легкое рассекречивание, и я приехал во Францию, там был полковник Жамэ, потом Маттэ, и они пересаживали костный мозг. И Жамэ мне, походя, показал кривую. Я говорю:

– Ой, как интересно, можно перерисовать?

Что-то проскользнуло у него в мозгу.

– Да, да, конечно, я вам потом дам.

Больше он на глаза не показывался. Потому что вот эта кривая – это типичная кривая на 350-400 рад, я ее знал. А они этим больным пересадили костный мозг от случайных доноров, без всякого подбора, то есть 100%-ная липа, потому что если бы он прижился, больной бы умер от вторичной болезни.

УК 22-08-06 DVD

Все, что сейчас рассказывается, сформировано было в острой лучевой болезни в 6-ой больнице. Это было сделано параллельно в двух местах на земном шаре – в Париже и в 6-ой больнице в Москве, больше нигде. Американцы что-то там лепили, скрывали, секретили, от этого ничего не осталось, остались две параллельные тактики, наша и французская. Французы организовали Центр помощи при радиационных авариях для всей Европы, они в это время лечили югославов. А мы гораздо больший опыт имели на своей аварийности, там и эмпирическая терапия антибиотиками, и некротическая энтеропатия и так далее. Мы были всегда впереди. И мы знали, что некротическую энтеропатию мы вылечиваем. Французы этому не верили, литература была засекречена, поэтому они много не знали. Только потом,  во время Чернобыля мы все рассекретили.

Французы затеяли огромную работу по лечению некротической энтеропатии острой лучевой болезни пересадкой кишечника. Работа велась на маленьких свинках, есть такая порода свинок, которая позволяет экспериментировать. И они пересаживали кишки. Свиней этих я видел, смотрел в Париже, это целый промысел, но этот промысел мы не взяли себе на вооружение, нам не нужно, мы не теряли больных от некротической энтеропатии. Голод, и все. Мы сделали, они нет.

Ненужный Чернобыль
УК 15-11-06 DVD

Я сижу в кабинете у Анатолия Петровича Александрова, директора Института Курчатова, после страшной аварии на реакторе, где главный оператор получил 2000 рад, и у него развалились кишки, а дальше – дозы по убывающей. Я ему говорю,

– Анатолий Петрович, как только ребята выключают сигнализацию, в вашем кабинете должен звучать зуммер. И если ничего не произошло в ответ, у Славского (министр Средмаша) должен звучать в кабинете зуммер.

Он говорит,

– Ну, Андрей Иванович, конечно, это правильно.

Но дальше срабатывал русский авось, как у того попа, которому дали три щелка. Они не сделали этого, пока не случился Чернобыль. Зачем он был нужен? Вы знаете, как называл Вторую мировую войну Черчилль? Рузвельт попросил его одним словом охарактеризовать Вторую мировую войну. Он сказал:

– Ненужная война.

Ненужная война, потому что она вся была на том, что когда Гитлер свои войска перевел на левый берег Рейна и нарушил договор, ничего не стоило ему по холке шлепнуть, и всё, и никакой войны. Но они думали, куда повернет, кого он уест, и случилась война, и десятки миллионов погибших.

Я считал своим гражданским долгом отснять все, что вижу
УК 06-05-06 DVD

Я много снимал кино, когда работал с острой лучевой. Я считал своим гражданским долгом отснять все, что вижу. Потому что я точно знал, если я этого не сделаю, в стране не будет информации по острой лучевой болезни. Потому что не я первый видел острую лучевую, но когда пришел заведовать этим отделом, обнаружил, что фотографической документации нет. Мне рассказывали про лучевые ожоги на пальцах. Что такое! Вы понимаете, что такое острая лучевая? Сбросят бомбу, и все мы занимаемся острой лучевой. А на чем учить, на каких материалах? Нет. И тогда я все это стал снимать.

Горячие частицы
Лекция «Морфология лимфатических опухолей», 14-09-04

Клетки горячих частиц, это открытие нашей клиники. Эта работа была сделана здесь Еленой Васильевной Домрачевой. Она вызвала бурю негодования во всем мире. Конечно, больше всего орали собственные хромосомщики. Это Чернобыль, это зона Брянска, Гомеля, Могилева, где у людей встречаются клетки с огромным количеством нарушений хромосомного аппарата, там масса фрагментов и разрывов хромосом. Почему Елена Васильевна на это обратила внимание, потому что она работала в Биофизике и видела острую лучевую болезнь, в том числе, абсолютно смертельную, когда доза достигала 3-5 тысяч рад. Вот там были эти клетки. А тут перед нами совершенно здоровый человек, и у него в метафазах клеток костного мозга, могут быть и в крови, встречаются единичные, обычно 1-2 и не больше, клетки с огромным количеством хромосомных нарушений. Я знал, с кем имею дело, поэтому сначала опубликовал в «Московских новостях» фотографии, чтоб знали, потому что я-то знал, что за этим стоит. Но когда вышел на Президиум Академии, я даже не ожидал такой подготовленности аудитории, разве что с кулаками не набросились:

– Это вирусное изменение,  это в Бразилии описано.

Я говорю:

– При чем тут Бразилия? Если это вирусная болезнь, то кто же ее заставляет жить в Гомеле, в Брянске, в Новозыбкове?

–  Вы не знаете, это было где-то описано во время эпидемии.

Вранье это все. Что было описано в Бразилии, меня мало интересует, потому что туда не позвали посмотреть. Мы, конечно, могли бы посмотреть. Это метафаза, эта  мутировавшая клетка возникла  оттого, что рядом с ней лежит излучатель альфа-частиц или нейтронов, что одно и то же с точки зрения поражающего действия. Потому что у них огромное атомное ядро. Обычный гамма-квант – он маленький, поэтому он вызывает разрыв одной хромосомы. А если летит ядро атома, то оно расшибает все вокруг, вызывает мощную волну ионизации, и ядро клетки взрывается. Что может давать поток альфа-частиц? Те элементы, про которые наша пропаганда с пеной у рта доказывала, что их нет. Плутоний, вот что. И он есть. Надо принять катастрофу, как она существует.  Плутоний вызывает такую кошмарную картину, такие разрывы, но в онкологическом плане это не стоит выеденного яйца. Потому что у этой клетки никакого потомства не останется. Она сдохнет в первом же митозе. И поэтому сегодня,  это уже работа Ривкинда в Брянске, обнаружены сотни здоровых людей с зафиксированным ношением горячих частиц. Исследовано повторно, все чисто, забыли уже про вирус. Да, это ареал выпадения плутония, где живет новая популяция человечества – носители горячих частиц. И онкологии они пока не дают. Это надо знать. Радиация онкогенна в принципе, но такие изменения, которые приводят к гибели клеток, особые. Конечно, надо наблюдать дальше,  прошло всего 18 лет. Посмотрим, что будет. Но в этой зоне кроме рака щитовидной железы,  ничего серьезного статистически не нашли. В основном благодаря тому, что сведения о дозах ликвидаторов были уничтожены. Когда мы потребовали дозу, мне говорят, – понимаете, Андрей Иванович, архивы пропали. Вот у нас КГБ какое – пропали. Дела 36-го года можете прочитать, а тут пропали. Они перетрусили, что плутоний выбросили на поверхность.

У тяжелых больных – стратегический консилиум два раза в день
Лекция «Морфология лимфатических опухолей», 14-09-04

К вопросу о ведении таких больных, когда-то это было сформулировано и  реализовано у нас в Институте Биофизики  на лучевых больных. Мы были там целый день, уходили поздно вечером. Конечно, там был тяжелейший синегнойный сепсис, и вот тогда и была сформулирована эта позиция – у подобных больных стратегический консилиум, то есть консилиум людей, которые определяют принятие стратегических лечебных мероприятий, он проводится два раза в сутки. Утром и вечером. Да, конечно, подобных больных ведут опытные реаниматологи, опытные терапевты, безусловно, но  включается очень много специалистов, и даже опытный реаниматолог не всегда может взять на себя решение.

Врач должен быть универсалом
УК 21-09-04

Вот так  было у нас в Биофизике – острая лучевая болезнь, один к одному то, что здесь. Там все к чертовой матери  летит – кишки, легкие, бронхи. Но самое злое это оральный синдром, слезает слизистая до гортани включительно. Мы взяли мою однокурсницу, чудесного человека – ларинголога. Она изучила стоматологию в том объеме, который необходим. И оральный синдром, от которого раньше умирали – ни одной смерти, все вылечивали. Выяснилось, что больной с  этим жутким слепком во рту (когда открывает  рот, слюны нет и все белое, в язвах) – вполне перспективный. Потому что эта слизистая репарирует нацело, все восстанавливается. И всю стоматологию вела ларинголог. Собственно, как я ее разделю со стоматологией? До дужек – это стоматолог, а опосля дужек – это ларинголог, так же не выйдет.

Аварии и катастрофы
УК 10-09-04

Аветик Игнатьевич Бурназян – был такой замминистра. Он ведал атомной промышленностью. Служба была построена таким образом. Ваш покорный слуга заведует отделом в Институте Биофизики. Отдел более или менее автономный – клиника. У меня есть зам. директор и есть директор. Над директором  Бурназян, над Бурназяном  министр.  Как осуществляется работа – Бурназян снимает трубку и говорит:

– Андрей Иванович, на Новой Земле, там, понимаете, облако. Ну, вы же понимаете. Через часов 6-7 они прилетят. Немного, человек 70, может 72 – я не помню точно. Вам надо принять.

У меня 90 коек. Они, конечно, заняты. 70 больных. Я получаю приказ – мы кладем. Без звука. Дозы он не знает, накрыло облаком. Дозиметристы дают от 1000 до 100. Все – в одну минуту. Все ухожены, все на койках, все в порядке. И потом, отчет – только ему. Вот, есть Брежнев, есть Бурназян, есть клиника. Работали с Рыжковым по Чернобылю. Есть Рыжков, есть клиника. Все. По клинике отвечал я, хотя уже там и не работал. Каждое утро на Политбюро лично докладываешь ситуацию. Получаешь указания и немедленно выполняешь, никаких промежутков. Так же Рыжков работал в Армении – лично, он облетел ее всю. Фигура серьезная.

УК 26-05-06

Случилось несчастье с подводной лодкой – и человек 30-40 положили в военно-морской госпиталь в Ленинграде. Меня вызвал замминистра Бурназян и говорит:

– Андрей Иванович, вы знаете, в Ленинграде неблагополучно.

– Да, я знаю, слышал, конечно.

– Надо туда ездить, помогать товарищам.

– У меня свои больные из Курчатова.

– Андрей Иванович, вы молодой человек, в 7 утра самолет, посмотришь больных, поговоришь с людьми, к 3-м часам уже в Москве.

И так каждый день, в двух госпиталях – здесь и там, здесь и там.

Я был молодой, мне еще 40 не было, а там ходит крупнейший главный морской терапевт – живот, эполеты, генерал, нараспашку халат. Но это дело военное, мне – указание заместителя министра, – вы отвечаете за все. Я приезжаю и ему говорю, что я вас очень прошу, – наденьте маску, раз, шапочку, два, халат придется менять. Он вздернулся, – сопляк какой-то тут. Но в этих местах не шутят. Сопляк я или не сопляк, но я начальник из Москвы, и ты будешь меня слушать. Мне не пришлось этих слов говорить, он напрягся, но слушал. Мы устанавливали этот режим, который позволил нашей стране, между прочим, при мировой статистике 50% летальность при дозе 400 рад, иметь нулевую летальность при дозе 400 рад. Это была игра крупная, но, конечно, все играло – рукава, халат, маски, шапки, уборка полов, все. Мы там решили проблему стерильных палат. И потом это перенесли на Кафедру, потом дальше, дальше.

Мальчики съели миелосан
Лекция «Беслан и краш синдром», 02-03-05

Я вам скажу, когда это все зародилось. Однажды в Белоруссии, в городе, о котором я никогда не слышал, мальчики, их было три глупеньких мальчика, вместо того, чтобы пойти в школу, пошли шуровать, где что плохо лежит. А лежало плохо что-то на аптечном складе. И они нашли банки, развинтили попробовать – сладкое, а с сахаром у них в городке было неважнец. Они покушали. Один – банку, а другой – две,  третий тоже банку. По-моему, их было четверо, но один – старший, он эту банку припрятал и торговал в школе, по копейке за таблетку, дорого не брал. Когда им стало не по себе, они обратились к врачам, не сами, конечно. Выяснилось, что на банке написано «Миелосан». Они сожрали несколько смертельных доз. Один погиб через две недели, миелосан дает агранулоцитоз небыстрый. Еще до того, как они погибли, мне позвонила из Белоруссии очень милая дама, Главный детский гематолог Белоруссии, спросила, что делать. А как раз в эти дни я сбежал из Биофизики, буквально, накануне. Она мне позвонила. Я говорю:

– Понимаете, спасать их можно только в Биофизике, больше нигде, потому что только в Биофизике умеют лечить больных с жуткими агранулоцитозами.

Мы специализировались на лечении острой лучевой болезни, отработали эту тактику, знали, почем фунт лиха. Знали, что такое 1000 рад, знали, что такое 2000 рад, когда кишки разваливаются, когда кожи нет. Знали, что такое радиоактивное облако, выброшенное из реактора. Знали, что бывает, когда больного облучают, это вам даже дико слушать, 3-х пийное облучение – он в центре, а со всех сторон  лучи. Когда кожи нет. Мы это все знали. Как лежать больному, чтобы не прикасаться к тому, на чем лежишь? Ну, как? Сделали из проволоки каркас, под проволоку сунули лампочки для сугрева и накрыли все стерильными простынями, конечно, у нас ультрафиолет экранированный, посевы – никакой флоры и никаких нагноений. И имея этот опыт, я ей говорю:

- Милая, я тебе выдаю один секрет. Вот домашний телефон Бурназяна. Звони ему, но меня не выдавай.

Не положено давать домашние телефоны замминистров, я сам-то никогда не звонил.

Она ему звонит, он ее выслушал. А он тертый калач, на экстремальные ситуации годился. Через 5 минут звонок:

– Андрэй Иванович, ты прости, Бурназян говорит.

– Да, Аветик Игнатьевич, что случилось? – изображаю дурочку.

– Ну, понимаешь, черт их знает, что делать, вот такой случай в Белоруссии. Ты знаешь?

Я говорю:

– Аветик Игнатьевич, я ведь уже ушел из Биофизики.

– Андрей Иванович, ты брось, ушел, пришел, какое имеет значение. Ушел – пришел.

Это оборонка, там все решается иначе. На следующее утро я еду опять в свою родную Биофизику, где я уже никто. В течение одного дня в детском отделении мы организовали стерильные палаты, принимаем трех больных. Четвертый был – ерунда, это мы сразу поняли, его выписали. Один из них быстро умер, с двоими мы долго возились, остался один. 52 дня агранулоцитоза ужасающего. И все-таки одного выходили.

Когда это началось, мы поняли, первое, подобных больных специалист смотрит дважды в день. Есть два рода врачей, лечащий, это хорошо, но поскольку это огромное заболевание, которое включает в себя агранулоцитоз, инфекции, оральный синдром, потому что слизистой оболочки нет, кишечник, потому что некротическая энтеропатия, там некрозы, кровотечения, понос, гипертермия колоссальная. Конечно, пневмония,  это даже не обсуждается. И включает тяжелейшие нарушения свертывания – ДВС, потому что сепсис. Кроме того,  включает черте что еще, куда заблагорассудится этой инфекции двинуться, поэтому помимо лечащего врача, который круглые сутки наблюдает больного, нужны еще специалисты, чаще два-три специалиста, которые принимают, так называемые, стратегические решения. Вот у вас фоновое состояние и вдруг, бац – гипертермия на фоне имеющихся антибиотиков. Вы переходите с одной эмпирической терапии на другую, потому что вы флору не знаете, вы не знаете, что произошло. Это поручать лечащему врачу нельзя, это должен брать на себя тот, кто дирижирует. Поэтому порядок такой, больных мы с Мариной Давидовной Бриллиант смотрели два раза в день. Утром, в районе 9 часов, и вечером, в районе 8-9 часов. Больше, чем на 12 часов нельзя оставлять больного без стратегического подхода.

250 миллионов аптечек
УК 27-07-05

У меня есть опыт, мы формировали аптечку по лучевой болезни, эта аптечка была рассчитана на весь Советский Союз –  250 миллионов аптечек. Мы выкинули оттуда только преднизолон, при страшном скандале со стороны военных. Он абсолютно не нужен, мы сэкономили стране миллиарды рублей. Это принципиальная вещь. Анатолий Ефимович Киселев с подачи ряда ученых организовал по всей стране криобанки хранения трупного костного мозга. Мне было поручено на секретном ученом Совете доложить, разумно это или нет. И было принято решение – прекратить, закрыть и разогнать. Потому что дошли до того, что костный мозг для Кремля отдельный,  для космонавтов отдельный. Поскольку я в космос отправлял лет 20, я их осматривал и отвечал за все аптечки, я должен был четко и ясно сказать, – да или нет. Нет, категорически. Космонавты не сдают костный мозг для аутотрансфузии на случай облучения.

УК 21-05-08 DVD

Мы обсуждали это на совещаниях с французами, американцами, я их высмеивал за костный мозг, потому что при острой лучевой нечего заниматься пересадкой костного мозга. Этот вопрос у нас в стране тоже был решен, мы расформировали банки заготовки костного мозга для массовой трансплантации. И когда прогремел Чернобыль, всем стало ясно, что трансплантация костного мозга при острой лучевой болезни лишена какого бы то ни было смысла.

Мы формировали аптечку для всего 250-миллионного советского народа. Все было заготовлено в подвалах, на каждую живую душу на случай ядерной войны. И я помню, как мы с Евгением Евгеньевичем Гогиным вынимали оттуда преднизолон.

С военными пришлось сражаться, ну,  до рукопашной дело не доходило. Следующее изъятие – эритроцитная масса. Был расчет на всю страну заготавливать цельную кровь или эритроцитную массу замораживать. Убрали мы оттуда, не нужно, при острой лучевой эритроциты не понадобятся. И так далее. Вы относитесь с уважением к этим всем понятиям, потому что за ними, вы можете себе представить, какие деньги из казны идут или не идут, если вы меняете что-то в мобилизационном резерве страны, а он есть. Это все формируется здесь, на этих собраниях, а потом уходит в инструкции.

Надо рассекречивать
УК 08-08-07 DVD

Когда я пришел в  Биофизику, сразу написал заместителю министра Бурназяну докладную, что я считаю, проблема такова, что необходимо рассекречивать. Он был умный мужик, и хотя над нами  нависала разведка, он поставил штамп  – разрешаю, Бурназян. И мы описали, и когда случился Чернобыль, была возможность оповестить врачей об особенностях острой лучевой болезни. Никаких глупостей не делали. А когда мы с Мариной пришли в Биофизику, существовала «кишечная форма лучевой болезни», то, что вы называете некротическая энтеропатия. Существовала идея, что это «аутоиммунная болезнь, обусловленная поражением коры головного мозга». Все это выбросили на помойку в два счета. Но тогда это было еще полусекретно. Сегодня все рассекречено.

Происки международного империализма
А.И. план популярной серии, 25-07-05

Когда в 72-ом году мы прочитали первую публикацию по лечению ОЛЛ,  это даже представить трудно, если из ста больных сто умирало, из тысячи – тысяча, из миллиона – миллион, и вдруг французы и американцы сделали жесткую, трудную программу по лечению острого лейкоза, и половина детей выздоравливало. Я узнал об этой программе из рук в руки в Париже, от Бернара. Приезжаю в Москву, домой, иду к своему учителю, Иосифу Абрамовичу Кассирскому, и, как идиот, говорю:

- Иосиф Абрамович, Бернар говорит, что они вылечивают или надеются вылечить половину больных детей с острым лейкозом. Все-таки, он порядочное трепло.

Кассирский говорит:

– Ну, Андрей Иванович, ну,  конечно, он хороший ученый, но болтун, француз, ну что с него взять.

И мы задержались из-за того, что я не поверил. Но это было невероятно, почти так же, как мне бы сказали, что построили лестницу на луну, и знаете, ничего, вскарабкались. Так для меня было излечение острого лейкоза. Но когда мы прочитали, мы все бросили и с  Мариной Давидовной запустили эту работу. На нас кричали, топали ногами – никто не верил. Даже нашлась дура, которая говорила:

- Андрей Иванович, это происки международного империализма.

Тогда мы обратились к средствам массовой информации и через них объясняли все родителям больных детей. Сюда приехал Джим Холланд, чудный мужик, гематолог из Соединенных Штатов. Он, видя, что тут творится, опубликовал в газете «Неделя» результаты лечения. Все равно ушло три или четыре года, прежде чем это внедрили. Иными словами, мы действовали через головы врачей - привлекали волю пациента, это не очень дозволенный прием, но дети выздоравливали.

Грянула возможность излечения от острого лейкоза
Выступление на Гематологическом Обществе, 21-12-05

В 1972-ом году, как гром среди ясного неба, грянула возможность излечения от острого лейкоза. Прошли десятилетия, количество излечимых лейкозов невероятно возросло. Речь идет об опухолях, которые от начала генерализованы, которые возникли из клетки, способной имплантироваться почти повсюду. Это ведь не рак, рак ограничено имплантабелен, а кроветворная стволовая клетка границ не знает. И, тем не менее, мы вырвали из рук смерти детский лимфобластный лейкоз – это самый тяжелый. Острый промиелоцитарный вообще аналогов не имел, он уносил жизнь человеческую в считанные дни. Его называли – молниеносная форма острого лейкоза. Теперь 80% выздоровлений, это же фантастика. Таким образом,  мы шаг за шагом врываемся в святая святых смерти. Сначала в единичных наблюдениях, потом в какой-то группе, а потом выясняется, что мы управляем процессом.

Рождение Декадника
Открытие Школы гематологов, 20-01-2000

Когда пошло планомерное внедрение программного лечения острого лимфобластного лейкоза детей, дети выздоравливали, стало ясно, что фронт прорван. Мы здесь копировали Запад, своих программ не было, единственное собственное достижение –  профилактика нейролейкемии химиотерапевтическими средствами – метотрексатом и цитозаром, мы сделали это раньше всех и внедрили вместо облучения. Но это маленькое достижение, а в остальном мы копировали. Так же как  копировали программное лечение лимфогранулематоза, тоже прорыв, и мы вылечивали больных.
            Вот тогда родилась идея, что надо молниеносно распространять эти знания по стране и для этого организовывать Декадники. Основной фигурой в этом процессе была Марина Давыдовна Бриллиант. Декадник приобрел необыкновенную популярность, но там всё-таки было пассивное распространение знаний. Люди слушали, а как внедрять  знания, за это никто из организаторов не отвечал. Хотите – применяйте программное лечение, хотите – не применяйте. Мы это никак не контролировали, и, конечно, никакой правовой базы для контроля у нас не было.

Консилиумы в Кремлевке
УК 05-11-04

По моим старым воспоминаниям консилиумов в Кремлевской больнице, там так:

– Вы инфекционный очаг доказали?

– Нет.

- Нет? Антибиотиков не будет.

Так мы работали. Поступает Генеральный секретарь Южноамериканской компартии. Температура 39, 38, 39. Нигде ничего. Собрались. Но ведь не видишь ничего, состояние не тяжелое, в крови никаких сдвигов. Что ему давать? Ничего не дали. Наконец, через полторы недели непрерывной лихорадки, конечно, никаких глупостей с анальгином, парацетамолом, это исключено, пришел как-то вечером дежурный врач, – что же вы делаете, и прописал антибиотик. Звонят Покровскому, он говорит, – нет, извините, отменить. Конечно, если больного наблюдает консилиум, то вмешиваться нельзя, собери, мы все подвижны. Там выходных дней не бывало, ночь, день – все равно. Отменили. И на 9-й день появились антитела к вирусу, а на 10-й день температура упала и все. Вирусная была инфекция,  герпетического простого вируса. Но вы понимаете, ответственность людей, которые не дают антибиотик при лихорадке.

Врачи–универсалы
УК 21-09-04

Это для меня был урок. Болеет Бумедьен – собираются все ведущие специалисты мира. И там я видел английского невропатолога, который глазное дно смотрит  профессионально,  уши смотрит профессионально, сердце слушает профессионально, как на пропедевтике. Вот это, да!  Вот это невропатолог, вот это врач! У меня челюсть отпала. Фамилия его Брейн. Там было несколько таких – Оссерман из Соединенных Штатов, толковый очень французский нефролог. Все пожилые люди. Это не оттого, что они не имеют помощников. Они не могут, органически не могут воспринимать больного человека через слова. Так что это не чисто славянское желание – быть универсалом. Надо. Жизнь диктует – надо.

С тех пор о компонентах крови нет разговоров
УК 26-07-05

Кремлевка - 1000-коечная больница. Там ныли, – вот, операция, срочно, у нас нет плазмы. Я раз пришел к Чазову, сказал:

– Надо делать станцию переливания.

Он говорит:

– Нет, иди к чертям, то Гаврилов (директор ЦОЛИПКа) отвечает, а то я буду отвечать.

Я говорю:

– Ты ошибаешься.

Прошло несколько месяцев, он говорит, давай. Сделали станцию, стало лучше. А потом сели, подсчитал,  договорились, сколько нужно плазмы, какой группы. Неснижаемый запас в главном корпусе, рядом с реанимацией. Прошло, наверное, лет 15 с тех пор, о компонентах крови нет разговоров.

- Ребят, спасайте! (ДВС)
Лекция «ДВС», 17-02-06

Аневризма брюшной аорты у крупного деятеля, а у него синегнойный сепсис. Мы как-то этот сепсис скомпенсировали антибиотиками, температура снизилась, а аневризма ползет на глазах. Что вы можете сделать, надо идти на операцию. Анатолий Владимирович Покровский идет на протезирование брюшной аорты. Он открывает, пережал аорту, но когда он ее открыл, вдруг отовсюду хлынула кровь. И из пальцев, из ушей, а что в животе творилось, можете себе представить. Он вот так вот взял салфетки, туда положил, говорит:

– Ребят, я больше ничего не могу, спасайте.

Я беру мешки с замороженной плазмой, мы с девочками пускаем горячую воду, мешки с плазмой размораживать надо руками. Быстро мы эти мешки разморозили, конечно, мы были к этому готовы. И ему два литра влили, остановилась кровь. Я слышу в ухо от своего старого друга, тогда он был начальником Управления:

– Андрей, я его из операционной должен вывезти, делай, что хочешь.

Что хочешь, а что я еще сделаю! Два литра влили, кровотечение остановилось, закончили операцию, спротезировали аорту, вынули тромб, который был в аневризматическом мешке. Когда мы этот тромб потом открыли, мы все поняли. В огромном этом огурце, такой вот тромб, была небольшая дырочка, а там был гнойник. Это он сделал сепсис, и никаких путей вылечить такой сепсис нет. Это обычный нагноившийся тромб.

Результаты были плохие (ТЭЛА)
УК 24-08-05

Я сидел на тромбоэмболии легочной артерии в Кремлевке, мне есть, с чем сравнить. Там было оборудование, там все эти больные зондировались, зонд вставлялся в подвздошную вену, контраст, и я все знал. И зондировали легочную артерию. Все это было, но результаты были плохие. Шахматов, он был заместителем Чазова, вызвал меня и говорит:

– Андрей Иванович, помоги, гибнут больные от эмболии, эпидемия смертей.

Я вмешался с гепарином, плазмой и бинтованием. Было горячее обсуждение.  Мне сказали, –  после этой конференции тебя в Академию не выберут, потому что я вломил действительным членам. Выбрали.

Определять группу крови должен трансфузиолог
УК 30-01-06 DVD

Не должен врач определять группу крови, не должен отвечать за переливание. Сажайте на это специалиста - трансфузиолога. Сделали  так лет 20 назад, и ни одного скандала с переливаниями я не знал. Только единственный раз было, что во время операции хлынула кровь и не хватило того, что приготовили. Взяли кровь у операционной медицинской сестры тут же, это разрешенная манипуляция, если витальные показания. Все было хорошо, только на утро оказалось, что у нее реакция Вассермана на 4 креста. Меня спросили, что делать, я говорю – наплевать. Пенициллин. Брали же в цитрат, а в цитрате спирохеты дохнут. Пенициллин ввели и все.

5-ый пункт
УК 02-10-07 DVD

Вы помните, была такая песня: «товарищ Сталин, вы большой ученый». Товарищ Сталин, он был страдалец, и в молодости страдал, и в старости страдал. В старости потому, что в 47-ом году у него был первый инсульт. Он это тщательно скрывал и вместо себя выставлял на парадах, на заседаниях дядю, который на него был как две капли похож. Сталин в 52-ом году решил сделать заключение по еврейскому вопросу, и мы все должны были писать национальность, она значилась в 5-ом пункте анкеты. И поэтому спрашивали:

– Он на 5-ый пункт не хромает?

Когда я пришел в Институт, тут каждую неделю наш великий партком проводил слушанье, это называлось «контрпропаганда». Был семинар, на котором долбали лиц, хромающих на 5-ый пункт. Я позвал товарища, который был ответственный за этот семинар. Я ему сказал, – национальный вопрос я уж как-нибудь решу сам, а вы это дело прекратите. Они заседали, вызывали меня на партком и объясняли, что партия, это вам, Андрей Иванович, не хухры-мухры. Я им, в свою очередь, объяснял, что я беспартийный и что есть принцип единоначалия. Идите в райком и уточняйте, что это такое, за все отвечает директор, и я никому не позволю руководить Институтом мимо директора. Ох, как они сердились, но мы с кем-то разошлись, а с кем-то помирились и закрыли эту грязную лавку.

Почти во всех наших бывших республиках евреем работает русский, его могут не взять на работу или придавить. В Азербайджане евреями работают армяне, в Турции тоже армяне. Но это обычная линия поведения всех гнилых режимов. У нас Ельцин ликвидировал графу национальность, всё. Недавно было специальное добавление, запрещающее уточнять национальность. И нигде в мире графы национальность больше нет, была единственная страна в мире, единственная. Раньше нас это выбросила Чехословакия. В Америке это было предметом судебного преследования – попытка устанавливать национальность. Это в расистской Америке, в которой только что кончили линчевать негров. Теперь вам понятно, что такое 5-ый пункт? Ну, и хорошо. 

А.И. болеет
ДВС изнутри
Аудиозапись в реанимации, 24-09-04

Это я пережил, я почувствовал себя плохо у себя на даче после операции на сердце. Сильная боль в груди, не стенокардия, это я понимал. Очень сильная боль при вдохе, и сознание плывет. Никого нет, я к телефону, звоню шоферу:

– Игорь, приезжай.

Он прискакал, я вижу, что плохо, сильная боль, дышать не могу. Я знал, что я гиперкоагулянт. С Николиной едем мимо больниц, – не заезжай! Ума хватило. На Рублевке – пробка, я скрежетал зубами, но нельзя заезжать. Потому что, конечно, сейчас будет собран консилиум, конечно, поставят инфаркт, потом понесется. Когда ты лежишь, даже если ты там кое-что, все равно командовать трудно. Шурка по голосу все поняла и подготовилась, Галстян мне морфий ввел в воротах или в подъезде. Я это не очень видел. Сознание было, но я уже плыву. Сняли боль, потом, конечно, гепарин, все как надо нормализовали.

Аудиозапись 09--06-06

Дисеминированное свертывание, я его сам перенес после операции, я его знаю. Это ощущение – небо с овчинку, я его так формулирую, когда вроде я все вижу, я могу набрать номер телефона. Но нацело теряется чувство юмора, я на шутку не улыбнусь. И я вроде бы вижу все, меня везут сюда, в больницу с дачи. Это, конечно, интереснейшее психологическое явление, человек грубо сконцентрирован, и  этот человек, конечно, ни о чем не просит. Я был один на даче, я позвонил, – приезжайте, мне надо срочно ехать в клинику. Это я шоферу рассказал. И все. Состояние отдельное, оно может уйти потом в потерю сознания. Хотя чаще сознание сохраняется. Я вступаю в контакт, я выполняю простейшие указания, но я истощаюсь на третьем, четвертом вопросе. Я не отвечу. Ты меня спрашиваешь, я тебе не отвечаю, потом снова спросишь, я отвечу. Это любопытнейшее явление – симптоматика диссеминированного внутрисосудистого свертывания. Для меня, для человека, который на этом сидит, я этот диагноз по лицу ставлю. Мне не надо щупать печень. Останавливается мочеотделение, не слышна перистальтика кишечника, пожимает руку – не рука, а селедка. Я по двум-трем ответам вижу психологический статус, и диагноз ясен – гиперкоагуляционная фаза ДВС. Больше всего мы, конечно, натаскались на этом у родильниц. ДВС у родильниц бывает при кровотечениях, они уходят. Если правильно вести себя – 100% выздоровление, но не ошибаться. Мозговая симптоматика при ДВС появляется до того, как потечет кровь, потом кровотечение и несвертывание крови на простыне.

Три четверти знаний о болезнях на себе
УК 18-03-05

Я только хочу сказать, три четверти знаний – на себе. Тебя соперировали, ты еле дышишь, суток еще нет, как тебя располосовали, приходит физкультурница – немка, говорит, – меня зовут так-то, я ваш врач физкультурный. И начинает меня пытать на дыбе. А ты, будь добр подчиняться. Она тебя посадит, ты света белого не видишь.

– Ничего, садитесь, дорогой мой. Сел? Да, хорошо. Отпустите ноги, да. Встаньте. 

– Как встаньте, я …

– Встаньте.

Встал. А потом самое страшное – это кашлянуть, это вообще заоблачная пытка. Зато после этого человек дышит.

УК 05-04-07 DVD

Болезни, которые пропустил через себя, это особые болезни. Вот, у меня на предплечье стоял катетер, я ходил с портфелем на лекции, на утренние конференции, но в портфельчике был инфузомат и гепарин тек в вену. Ровно месяц я у Елены Марковны находился в реанимации и работал нормально. Ничего особенного в этом, ни героического, ни умного, нет. Но я видел, как товарищ Шулутко обрабатывала этот катетер. Он две недели стоял, раньше подключичники столько не стояли, и я видел классику обработки катетера. Это браунюля обыкновенная, но она не тромбировалась, при моей-то склонности к тромбозам. Кожа вокруг не гиперемировалась, не чесалась.

А.И. - министр
Указ о дорогостоящих видах лечения
Аудиозапись в кабинете, интервью

Все шло на слом, ликвидирована была авиационная промышленность, автомобильная. В общем, всё, что мы делали, мы делали своими руками, сознательно, и надо сказать, не без успеха. Вот, чем я занимался, будучи руководителем здравоохранения? Я не дал разрушить отрасль, ни один исследовательский Институт не был закрыт, ни один педагогический, ни один стационар не был передан в частные руки, все они сохраняли квалификацию и коечный фонд. Единственное, что разрешил приватизировать – аптеки. Это нормально, это бог с ними. И тогда мы изобрели, я считаю, что гениальное изобретение, так называемые ДВЛ – дорогостоящие виды лечения. Указом Ельцина было открыто отдельное финансирование, отдельное от Минздрава, от бюджета здравоохранения, финансирование терапии тяжелых патологий, вот, гемофилия, лейкозы, пересадки органов, это все стоит огромных денег. А медпромышленность пустили под откос, она не имела отношения к Минздраву, она была в министерстве промышленности,  и ее уничтожили.

Аудиозапись в реанимации, 21-06-06

Я тогда провел Указ Президента от 26 сентября 1992 года, этот Указ о дорогостоящих видах лечения, отдельной строкой, в федеральных учреждениях. Федеральные надо было спасать, я же не мог спасать все. Но вся кухня институтов, это небо и земля по сравнению с авиацией, с автомобилестроением. У нас все институты работают, все. Наш Институт, я его принимал, было 100 коек, сейчас 240 коек, были 4-5-местные палаты, теперь одноместные преобладают. Мы построили 10-этажный корпус, это все мы надстраиваем. Нельзя сказать, что мы разваливаемся, мы переоборудовались полностью.

Забастовка в Институте Склифосовского
УК 20-02-08 DVD

1992-ой год,  я при большой должности. Институт Склифосовского пошел на забастовку, я им врезал, как следует, и сказал, что они сволочи, и в газетах это написал. Они орали, – вот, нам недоплачивают. Я говорю, – как вам не стыдно, вам вообще не платят, но если у вас диплом врача, больного-то нельзя ставить под удар. Если у вас паршивый министр, гоните министра.

ГНЦ
Рубашки Аденауэра
Архангельск, аудиозапись, 01-07-07

Конец 1991-го, развал полный, я не постеснялся (в это время был министром) написать письмо в Германию Фокеру Дилю:  погибаю, помоги, мне нужно хотя бы пару месяцев продержаться, потом найду какие-то выходы. Диль и его жена Анти, каким она оказалась другом, собрали и прислали четыре огромные фуры, там было все – и медикаменты, и жратва, и одеяла. Там были рубашки Аденауэра, (с монограммой, отданные семьей великого канцлера). Мне плевать, рубашки – рубашками, а медикаменты все-таки прислал. Потому что надо было выжить. В это время у нас уничтожали науку под корень. Заведующий лабораторией получал где-то 1-2 тысячи рублей, на транспорт не хватит. Но спасли Институт, не потеряли кадры, от нас практически не уезжали за границу, только несколько человек. Не потеряли, потому что всех ученых я зачислил в клинику. Он кончил физфак, он заведует лабораторией,  а числится где-то в лаборатории диагностической, да, чихал я на все на это, но он получал зарплату. И выжил.

Выступление И.Л. Черткова
Ученый Совет, 31-08-04

Я хочу поговорить на необычную, в какой-то степени щекотливую тему . Это тема нашего сотрудничества с Западом. Все институты нашей страны прошли через период массового отъезда сотрудников из России. И во многих институтах к этому крайне плохо отнеслись.  Людей отчисляли из институтов, устраивали гонения и прочее. Сейчас уже можно подвести итог, прошло довольно много лет. Результат оказался такой  –  люди, которых уволили, от этого практически ничего не потеряли, а вот Институты потеряли, и очень много. В нашем Институте когда просишься в личную командировку, Андрей Иванович, естественно, не очень одобрительно к этому относится.  Но чисто внешне, потому что у нас никогда никого не уволили за то, что он долго работает на Западе. А результат этой политики  очень простой: например, только наша лаборатория имеет три базы в Соединенных Штатах. Полноценные базы, полностью финансирующиеся за их счет. Туда ездят группы наших людей, которые помимо того, что подрабатывают к своей небольшой зарплате, привозят домой самые современные научные методики, результаты исследований, проведенных на базе в США, где все полностью оплачено, все реактивы – за счет американцев, все оборудование - за счет американцев, все работы делаются там. И результаты этих работ публикуются, естественно, в самых лучших западных журналах. Во всех статьях наши сотрудники или первые, или последние, что по западным меркам  очень важно.  И наши результаты, наши достижения, то есть, наш Институт, там значатся на самом видном месте. И все это очень необычно, других таких институтов я в России не знаю. Эта мудрость и дальновидность, проявленная по отношению к научной части нашего Центра, показывает, что Андрей Иванович – мудрый ученый, именно ученый. И я лично счастлив, что мы работаем под его руководством.

Пусть…
УК 24-06-05

И еще раз я подчеркиваю при всех, если к директору кто-то обращается с жалобами, как вам кажется, с жалобами, а на самом деле, с деловым разговором, минуя своего начальника, хотя это грубое нарушение субординации, мне на это наплевать. Пускай обращается, во-первых, директор – не просто директор, он слегка врач. И когда у вас тяжелое положение, вы забываете, кто тут директор, а вы тащите его слушать, смотреть, и правильно делаете. Я не вижу в этой семье, в которой здесь живу, оснований для обид каких-то, я сплетни не принимаю, но и затыкать рты никому не надо, это все лишнее. Вся жизнь должна быть абсолютно прозрачна.

Мы это все развалили
УК 17-01-06 DVD

Иногда нас там критикуют за то, что мы недостаточное внимание уделяем периферии. В нашем Центре свой закон, мы достаточно внимания уделяем периферии, мы знаем, что этот Центр построен на деньги всего Советского Союза. Всего. И когда я кладу больных, я об этом помню. Он приезжает из Харькова, там нет гематологии. Он приезжает сюда, я же не говорю, – уходи, ты не наша страна. Нет, положим. И из Эстонии приезжают, и из Литвы приезжают. Откуда только не приезжают, потому что все, что мы имеем, было создано на деньги всего Советского Союза. И я бы сказал, у нас трепетное, особое отношение к бывшей стране, потому что  только Казахстан на ноги встал, а больше-то ведь никто. Белоруссия, в Белоруссии хорошая медицина, хорошая гематология, они в нашей помощи не нуждаются. Ну и все. На Украине лучше всего  город Хмельницкий, там международный уровень оказания помощи при лейкозах, больше – ни шута. Киев, это все неинтересно. Харьков был выдающимся центром науки, к сожалению, еще до развала страны мы это все развалили в Харькове.

Им бы речи произносить, а крыша течет
УК 25-07-05

Хорошо, спасибо. Значит, у меня вот какая просьба, вы должны получить,  где хотите, технические условия гидроизоляции. Технические условия, и всю брехню – к чертовой матери. Наша хозслужба, она должна служить Демосфеном, им бы речи произносить, а крыша течет. Сейчас будет такая история – они вынесут с 6-го этажа подпоры для следующей бетонной плиты. Вынесут дерево, и образуется пустота. Я там был. Гидроизоляция сделана, а крыша течет. И сейчас мы весь 5-ый этаж будем перекрывать снизу, срывать листы сухой штукатурки и ставить заново, и паяльной лампой прожигать все сырые места. Это дичь, дичь, понимаете. Я был наверху, мне показывают гидроизоляцию, она  на стену залезает, где на 5 см, а где на 1 см. Для того чтобы делать гидроизоляцию, поднимающуюся на стену, надо срезать штукатурку, которая там уже стоит. Значит, первое, что вы должны, получить технические условия гидроизоляции – насколько она должна подниматься на стену. Уверяю вас, хотя вы ничего не знаете, на это есть книжки, и по ним надо понять, что должно быть. После этого надо узнать, каким материалом это все делают. Потому что, поскольку текут все крыши в Институте, а их ремонтировали только вчера, я могу спокойно сказать, – ничего ремонтники не понимают. Надо нам понимать, а они не понимают, и все. Значит, какой должен быть материал - современный. После этого, когда там все выгребут, проверяешь, берешь ведро воды и выливаешь, и если внизу не капает, значит, гидроизоляция работает. Дело в том, что 6-ой этаж будет лабораторный. В лабораториях всегда упускают воду, и это нормально. И забыть об этом. Если нужно задрать на стену на 20 см, задерем на 20. Если прикажут – на полметра, но я сомневаюсь в этом. Потом, вы должны твердо знать, что наверху, там, где будут стояки, должны быть трапы. Кто-нибудь записывает, что я говорю? Трапы. Вам набрешут полные уши дерьма. Даниил Давыдович (ответственный за стройку) организовал музей в первой палате. Отверните шторку и увидите с подоконника верхнего откоса окна висит такая сопля. Во! Висит который год. Потому что текло со стены. Я просил  Герба Кузьмича (замдиректора по хозяйственной части) срезать, но в результате я срезал сам. 

Сломались ворота
УК 26-07-05

Хорошо, не работают ворота в Институте. Это очень приятно, но это неправильно. Когда мы починим крышу, уберем помойку, подметем территорию, давайте займемся воротами, поскольку больше мне делать нечего. Эти ворота работают плохо, и выслушивать каждый раз объяснения, почему они работают плохо, довольно скучно. Я очень прошу, пускай  мне доложат, что там творится.

Я бы написал очерк «Один день Елены Марковны», а вы проверяйте крышу
УК 30-05-07 DVD

А.И. – Хорошо,  что делать, там безнадега. Конечно, если бы было немножко времени, я бы взял и написал небольшой очерк «Один день Елены Марковны». Вместо Ивана Денисовича. Один день. И расписал бы вот этот вот доклад, который сегодня тут прозвучал. Я бы туда засунул немножко медицины, немножко эмоций, чуточку человеческого чувства и немножко науки. Это был бы серьезный очерк, очень серьезный. Потому что когда товарищ Булгаков писал записки юного недоросля врача, на самом деле, почему он такой уж недоросль, хороший парень, который в институте что-то видел, что-то слышал, интересовался. Он был уверен, что он ничего не умеет, но когда вдруг столкнулся с тем, что или ты умеешь, и больная – родильница будет жить, или ты лопух, и она помрет. Тогда выяснилось, что он человек, и все сделал. Он написал это вполне литературным, и вместе с тем, медицинским языком, что ж тут худого, нам очень не хватает такой беллетристики.

– Андрей Иванович, кроме вас никто не напишет. Перестаньте заниматься ерундой, садитесь и пишите.

А.И. – Хорошо, я готов, махнем, как говорят в уголовном мире. «Вот вам мое стило, и можете их писать сами», - это товарищ Маяковский в ответ на происки фининспектора сказал. Я вам предоставляю свое кресло, катающееся на 2-ом этаже, сажусь, пишу. Но вчерашний день начался с того что, отбарабанив здесь, я должен был с Алексаняном – вечным оппозиционером, пойти на крышу. Проверили, протоптали крышу станции переливания крови, решили, всю перестилать не нужно, а где нужно – вот тут, тут и тут. Потом пошли на криокорпус, тоже обтоптали всю крышу, денег же нет ни черта, ничего умнее придумать не можем, как то, что надо к чертовой матери все снять и перекрывать заново. Вот 10-этажный корпус перекрыли, вы первую зиму и весну жили без капели, первую. Так надо сделать криокорпус. И так далее, потом надо пойти в  виварий, там... Но это каждый день. Пожалуйста, вы за это, а я за литературу.

А.И. учит сотрудников считать мочу
УК 27-04-07 DVD

Ребята из ГИИТа, вы мочу сосчитаете? Врешь ты все. Вы знаете, как считают мочу? Берут пробирку, но надо, чтобы туда попала моча, потом ее ставят на любой центрифуге, появляется осадок, берете эту пробирку, раз, перевернули совсем, из нее все вылилось, а осадок остается. По этой пробирке пальцем несколько раз стукаете, берете предметное стекло и опрокидываете туда осадок. После этого ничего не надо красить, а прямо смотрите и считаете, сколько лейкоцитов и сколько эритроцитов в поле зрения. И на этом все заканчивается. Точность анализа абсолютная, потому что мне все равно 2-3 или 1-4 лейкоцита – это норма, а если все поле зрения, то это воспаление. Если все поле зрения эритроциты, это кровотечение. Если их нет, то нет кровотечения. Понимаете, какая вещь, вот в клинике Мясникова клинические ординаторы и субординаторы сами делали анализы. Я обязан был делать все сам. Мокроту – сам смотреть, мочу – сам смотреть, кал – сам смотреть.

Реанимационная гематология, ее сделали в этом учреждении
УК 27-12-07 DVD

Я бы очень просил прекратить всякие препирательства внутри Института. Если допущена в отделении ошибка, надо ее на утренней конференции проговаривать, но если кто-то положил в реанимацию не очень показанного больного, как правило, в этом ничего плохого нет. Да, врач перестраховался, он немножко испугался, что он не вытащит сам, что же тут порочного. Так бывает, но это во имя спасения, а не наоборот. Очень часто мы кладем больных с септическим шоком в реанимацию, там доливают его солевыми растворами, и больной становится уже не реанимационным. Хорошо, честь вам и хвала.

Я вас очень прошу, попробуйте понять, что есть симфонический оркестр, и там контрабас не может конкурировать с трубой и вступать тогда, когда ему хочется. Вот этот Институт, он потому имеет эти результаты, которые он имеет, что он как оркестр. Я вчера слушал отзывы о Сессии Академии Медицинских наук, мне сказали, что то, что продемонстрировал наш Институт, в общем, никому не снилось. Они даже не очень понимают, наши результаты – это правда или это все вранье. Но это правда, вранья тут нет никакого. Я, конечно, говорил, походя, что все эти результаты возможны при реанимационной поддержке и при наличии гемодиализа. Я обошелся одним-двумя словами,  что я им буду говорить про диафильтрацию среди ночи. Я не могу этого говорить, но это подразумевает, что здесь работает ансамбль, где вступает каждая скрипка в своем режиме и в свое время. Поэтому я против 'того – а ты-то, а я-то, мое отделение, ваше отделение. Все отделения мои. Я работаю в терапии, если неладно работает реанимация, то это я неладно работаю. Это, извините, товарищ Хемингуэй «По ком звонит колокол». По тебе звонит, и ты это должен понять нутром, он же и просит об этом, чтобы ты пузом это понял, а не сваливал на кого-то. Ведь, в общем и целом, Институт работает в тяжелейшем режиме. Я еще и еще раз вам напоминаю, ровно год назад - 180 больных, сейчас 260. И хорошо работают люди, а эти недоговоренности, они не должны выходить на уровень конфликта, вот и все.

Разве я против того, что больная лежала, да только потому, что есть реанимация, могут быть такие больные, без нее она давно уже была бы на Ваганькове. Вы помните, сколько у нас лежала девушка с пролежнями, Виктор Сергеевич Шавлохов ее на руках носил. Я же помню, ладонь входила в свищ, в пролежень. Она пролежала год, ее отправили домой в том виде, в каком ее бог сделал, все зажило. Да, это очень трудно, да, это, можно сказать, не реанимационная работа. А чья? Ее нельзя было держать в хирургии, не могли хирурги с этим справиться, это реанимационная хирургия. Есть реанимационная гематология, ее сделали в этом учреждении. Ну, что ж тут особенного. Это не конфликт, его надо рассасывать.

Я не могу вас поздравлять, я могу только благодарить
УК 30-12-05

У меня торжественное сообщение, с 1-го января Любовь Николаевна Стрижевская решила уйти на пенсию. Я, правда, не знаю, как может женщина уйти на пенсию, она хомут меняет на ярмо. Это только мужики уходят на пенсию, а женщинам это не дано. Но дело в том, что Любовь Николаевна работает здесь, в этом учреждении с 50-го года, начиная с медсестры. Это ветеран из ветеранов, хотя врачом стала позже, кончила институт и работала врачом. И вместе с Юрием Николаевичем Андреевым создавала ОРВОГ.  ОРВОГ открыли эти два человека,  больше никого не было. Сейчас мы имеем полноценное отделение, и, конечно, Любовь Николаевна прекрасно действовала своим замечательным характером на формирование той молодой поросли, которая еще еще растет, еще вздрагивает, но это не беда. Я не могу вас поздравлять, я могу только благодарить, потому что тащить на себе этот воз, и воз психологический, тех больных, которые заполняют ваше отделение. Это все-таки особый контингент больных гемофилией, которые с детства травмированы несправедливостью генетики. И вы это видели, и им помогали. Вы прошагали с Юрием Николаевичем самые страшные годы, когда мы были заполнены ингибиторными формами, когда были тяжелейшие гематомы, которые заполняли все от брюшной полости до вершины грудной клетки. Я это все помню. И мы, - вы, как правило, не теряли больных. Там куча героизма, куча изворотливости, умений и, конечно, очень много знаний и очень много души. Мы должны понимать, что есть у нас, я не люблю, когда говорят – врачебное искусство, искусство – это не совсем наука, хотя там много от науки, но в нашей работе присутствие сердечно-сосудистой системы врача играет не меньшую роль, чем присутствие высшей нервной деятельности. Выражаясь словами Мясникова, это он как-то сказал по поводу какого-то доклада, - ну, хотя бы немножко высшей нервной деятельности, то есть, синтеза. Любовь Николаевна, есть приказ, есть эти цветы, и мы вас всегда возьмем снова в свои объятья.

Острота понимания будет только тогда, когда над больным трясутся
В кабинете, 28-12-03 DVD

Такой острый разговор может быть только, когда есть больной, есть случай. Тогда можно обсуждать, нет случая, и нельзя обсуждать. Потому что горячность, острота обсуждения и острота понимания будут только тогда, когда над больным трясутся, переживают, думают, как его, конкретного, спасти. Тогда голова работает по иному механизму, в этом все дело. Поэтому, допустим, сесть и переписать утреннюю конференцию дома в спокойной обстановке невозможно, острота восприятия и мышления уйдут. Есть вызов больного врачу, вот он заставляет. Я вижу снимок, стоит на негатоскопе снимок легких человека, у которого легочной ткани почти нет, белые облака все заняли. Он уже не жилец, поэтому он в реанимации. Как его спасти, и какова причина всех этих бед? Это можно сделать только когда ты погрузился туда по уши.

Источник – острая лучевая болезнь
УК 05-05-05

Я прочитал в одной книжке, что наш Институт называют «оазис», поскольку это заграничное издание, то это, конечно, не хвастовство, потому что это не здесь написано, а в Америке. Но оазис, так оазис, значит надо спрашивать с нас, как с оазиса. Подобные утренние конференции реально больше в этой стране не присутствуют нигде. Не в связи с нехваткой интеллекта участников, а в связи с нехваткой организационных решений. Да, мы оттолкнулись, источник всего, что мы делаем, острая лучевая болезнь. Именно там, вот эти два Института, этот Институт и Институт биофизики решили проблему, как вести в стране агранулоцитоз.

Мне интересно разговаривать, потому что он видел натуральную жизнь
УК 31-07-07 DVD

Это переписыватели, я их в грош не ставлю, их  очень много среди научных работников, мы их всех любим, уважаем, выбираем в Ученые Советы,  даем им звания, но они ничего после себя миру не оставят. Бог с ними, их не надо трогать, это ужасная публика, они горластые, как попы. С человеком, который работал лекарем, просто участковым врачом, мне  интересно разговаривать, потому что он видел натуральную жизнь. А говоришь с кем-то, кто никогда не видел, и никак не можешь понять, о чем говоришь.

Об эвтаназии и прочем, что обсуждать не надо
Интервью о здравоохранении, 28-04-07

Об эвтаназии никто тут даже заикаться не разрешает, что вы. Слова такого нет для нас. Я  стопроцентный атеист, конечно, но, между прочим, это то, что записано и в Библии, в Евангелие, это древнейшая, умнейшая история человечества, там категорически запрещено самоубийство. Ведь хоронить самоубийц за оградой – это не случайность. Может быть, так не надо поступать, я не утверждаю, что это разумно в конкретном случае, но это разумнее с точки зрения необсуждаемой морали. Вообще, у людей должны быть некие позиции, которые нельзя подвергать обсуждению каждый день. Это ужасно было, но Александр Мень вынужден был обсуждать отлучение Льва Николаевича Толстого от церкви. Мне было любопытно, как он будет говорить. И он говорил, что Лев Николаевич покушался на прочтение Библии на древнееврейском языке, а это нельзя, она канонизирована. На каком-то соборе они приняли решение канонизировать. Вот, в Англии приняли решение - предложений по перпетуум мобиле не читать. А вдруг? Не читать. А если кто-то? Если кто-то – отлучать. Вот так с эвтаназией, это бред, конечно. Если ее разрешить, будут массовые убийства, тут вопросов никаких нет, жуткая уголовщина. Почему? Потому что не надо обсуждать, хватит.

Первая заповедь Гиппократа
Лекция «Вейн», 11-03-08 DVD

Я атеист, так что вы не волнуйтесь, я вас никуда не зову. Но пятая заповедь – "почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои". А "не убий" - это потом. "Не прелюбодействуй" – потом, а не раньше. И первая заповедь в клятве Гиппократа – относись к научившему тебя, как к родителям твоим. Первая! Что он, старый дурак, думал, надо их куда-нибудь загнать, кому нужны эти учителя, на пенсию их. Нет, первая заповедь, и нужно это тебе, потому что, если ты будешь соблюдать, то обретешь необыкновенное счастье, а нет, так всё обратное тому. 

Принимать на себя
УК 28-01-08 DVD

Когда мы начали лечить ревматизм, острый лимфобластный лейкоз у детей, врачи смеялись, и мы были вынуждены вмешивать больного. Я не имею права потерять больного по безграмотности врача, и оставьте в покое вашу болтологию насчет этики. Я не имею права потерять больного, я ему даю эпикриз-памятку, делать то-то. При ревматизме по любому катаральному заболеванию – минимум две недели пенициллина, по любому – аппендицит, ангина, грипп, просто отдавило ногу, переломал ногу, все равно две недели пенициллина. Но исчезновение ревматизма носило революционный характер, нет обострений, это вообще поразительно, каждый 4-ый больной в палате с ревматизмом, и вдруг, как рукой сняло, кончилось. Но кто это должен был выполнять? Врач и больной. С этого начинается медицинское образование. Врач выписал неверный медикамент, аптекарь дал неверный медикамент, кто за это отвечает? Это вопрос, все пороли, бог знает, что, а профессор сказал, – всегда отвечает больной загубленной жизнью. Так и здесь, вмешали больного, какое мне дело до Калуги, ну что я с нее могу взять, а больной-то причем? Значит, нужно такие вещи навязывать больному. По любому чиху, вот я выписываю больного с ремиссией острого лейкоза, лимфосаркомы, я ему говорю,  – вы наш больной, и если что-то случилось, будьте добреньки приходить сюда. Желтуха – к нам, заворот кишок – к нам, голова сильно болит – к нам. Откуда это? Вы попробуйте разобраться в первых симптомах нейролейкемии,  а калужский врач ее видит один раз в 5 лет, он ничего не сможет, значит не надо больному туда обращаться, иди ко мне, я тебе помогу. Потому что я же видел эту чушь, которая тут есть, она откуда берется, врачу по голове бьют за то, что он выписывает лишние лекарства, ему это страшнее, чем потерять больного. Вот и все, вот и все. Это, конечно, мы должны принимать на себя.

Злого умысла нет… А остальное надо продумать
УК 26-03-08 DVD

Давайте исходить из того, что ни у кого никакого злого умысла нет. Это первое условие. Если оно не соблюдается, то я работать не могу. Единственная просьба, это наша плановая работа, не ищите козлов отпущения, и не ищите волевых нарушений. Допущение, что кто-то хотел кого-то подсидеть, отбрасывается. А остальное надо продумать.