А. И. Воробьев

О друзьях и учителях


От редактора

 

Почему у АИ столько учителей - гораздо больше чем учеников!? Наверное, потому они ему очень нужны. Недаром он всегда готов повторить их имена и отчества, недаром он всегда перечисляет, у кого чему научился в каком классе и на каком курсе, недаром он так внимательно слушает чужое мнение. И любой ученик на консилиуме или просто в беседе может вдруг перейти в сонм учителей АИ, удачно связав несколько слов - АИ никогда такие вещи не присваивает и с благодарностью цитирует.

А друзья? Откуда они только берутся? Где он их собирает? Вот, например, друг с большой дороги:

...А.И.: Еду на дачу, на обочине пожилой человек лежит. Я останавливаюсь: перелом костей голени, кости торчат. Темно. Говорю:

– Я как-то должен наехать фарами.

– Вы уедете.

Осветил, взял свою лопату из багажника, бинты у меня были. Все сделал, как надо, аккуратно прибинтовал лопату до паха. Засунули его в мой «Москвич», подушками обложил, жену его посадил.

– Только в госпиталь NN.

А он полковник. Я говорю:

– Да, на хрена мне ваш NN, я его знаю, как облупленный. Ну, он неплохой, конечно, но травматологии там нету.

– Нет, только туда.

Приехали. Морды важные. Я у них много лет консультировал, редко, правда. Клали на носилки, лопату снимали, как будто бы они мне из дерьма что-то вынимали, сволочи. Через минуту он потерял сознание. Я говорю:

– Что ж вы, подонки, морфий можно вколоть!

У меня не было морфия, но у меня он не терял сознание. А тут сразу болевой шок. Сначала они мне объясняли, что я его должен везти к Приорову. Я говорю:

– Ребят, это ваш контингент, вот у него прикрепительный талон. Как же я к Приорову на «Москвиче» поеду – от вас.

– Ну, ладно.

Ну, они его переправили. Прошло много месяцев, и ко мне в Биофизику приходит этот полковник.

– Вы Андрей Иванович Воробьев.

Говорю, – я.

– Это вы меня тогда...

Я говорю, – ну, я помню, конечно.

– Вы даже не представляете себе, как я вас нашел. Я понимал, что вы едите на Николину гору, поехали туда, нашли тамошнего водопроводчика. Он говорит: что, вот так, да, на «Москвиче», очень был вежливый и все сделал? Это Андрюша Воробьев.

 



"...который из этих трех оказался ближним тому, кто попался разбойникам? - он ответил:
«Тот, кто сжалился над ним». И Иисус сказал: «Иди и поступай так же».

Евангелие от Луки 10,36-37

Максимов

Яновский

Александр Николаевич Крюков – родоначальник советской гематологии

Гольберт, ученица Эрлиха, учила Франка

Туркестанский Университет

Школа Крюкова

Крюков: "Что новенького в Библии?"

Кассирский

Лейкемоидная реакция

Оксфорд на Будайке

Кассирский хохочет – «промиелоцитарный» не к месту

К Кассирскому пришла молодежь

Первые спленэктомии, Кассирский смеялся, но не препятствовал

Памяти Кассирского

Александр Александрович Богданов

Богданов создал службу, их было всего три человека

Богданов, Багдасаров, Киселев, Фром

Семен Лазаревич Эрлих, Зоя Васильевна Гольберт, Дора Самойловна Коган-Альтгаузен

Давыдовский, плеяда патанатомов

Барон

Фриденштейн

Начало 70-х

Мачабели, Баркаган – ДВС-синдром

Зиновий Соломонович Баркаган – терапевт широкого профиля

На смерть Баркагана

Юрий Иванович Лорие

Иосиф Львович Чертков

Марина Бриллиант

Начали лечить лейкозы мы с Мариной Бриллиант

Начало – детский лимфобластный лейкоз

Цитология – дополнительная точка опоры

Пирогов

Пирогов, помощь надо оказывать всем – своим, врагам

Сеченов

Сеченов, Боткин

Коротков, Федоров, Яновский

Московское Общество терапевтов. Евгений Владиславович Гембицкий

Павлов

Туркестанский Университет

Леонид Михайлович Исаев

Войно-Ясенецкий

Помяльцов, Рубинштейн – как они читали рентгенограмму

Ланг, Яновский

Боткин, Яновский, Ланг, Мясников

О Плетневе и терапевтических династиях

Мясников

Мясников цитирует арестованного Плетнева

Попов

Попов, Плетнев, Виноградов

Жизнь Виноградова, Василенко, Егорова и Кассирского прошла без электрокардиограммы

История болезни Жданова – все запротоколировано

Виноградов - великий терапевт

Терапевтические школы Пироговки - Мясников, Василенко, Виноградов

Петровский

Андросов

Жоров – создатель реанимации

Жадкевич, первая в России операция по удалению тромба легочной артерии

Зинаида Виссарионовна Ермольева

Отечественную войну выиграли раненые. Смирнов, Вовси, Ермольева

Владимир Харитонович Василенко

Об учителях

Письмо Василенко по поводу знахарства

Разёнков, Владос

Бернштейн, Лурия

Блохин, Абелев

Блохин послал Давыдова учиться в Подольск к Шапиро

Давыдов

Бурназян

Борохов

Рабухин, крупнейший пульмонолог, ставил четыре диагноза на одном легочном поле

Покровский перевел солдатика с менингококковым сепсисом в Кремлевку

Пинкель

Я читал работу Пинкеля, как свою жизнь

Джим Холланд и его жена, к вопросу о детях

Фолькер Диль

О друзьях и учителях
Вы представляете себе головы этих людей?
УК 17-01-06 DVD

Наука в Советской России начала развиваться после революции не когда-нибудь, а в 1918-ом году. Еще Деникин будет брать Орел, а советская власть создает Физико-технический институт. Здесь Абрам Федорович Иоффе на руках, как хрустальную вазу, носит Курчатова. Он его нес всю жизнь. И сделал из него того, кем является Курчатов. Это же не только он вместе с Харитоном спас эту страну, мир спасли тем, что сделали бомбу. Но это не мои слова. Первая реакция атомщиков Америки – пришли к Оппенгеймеру и говорят: надо обязательно передать секрет атомной бомбы в Советский Союз, потому что такое оружие не может находиться в одних руках. Ну, Фукс, это немец, который работал в Англии, передавал сюда информацию, но только, извините, атомный проект в этой стране делать начали раньше Америки. В 1918-ом году начали атомный проект! Тогда же создали Центральный аэрогидродинамический Институт – ЦАГИ, под Быковым, в Раменском, чтобы поднять потом самолеты. В 1918-ом! Вы представляете себе головы этих людей?

Тамм
Аудиозапись, 12-05

Игорь Евгеньевич Тамм, социал-демократ, меньшевик, из Крыма, оккупированного Врангелем, решил сматываться в Россию. По дороге был пойман белым разъездом и приговорен к расстрелу. Он говорит:

– Я математик.

– Ты математик? Ну, докажи, что ты математик.

И дают ему какую-то теорему, он ее молниеносно решает.

– Ну, ладно, я тебя не расстреляю.

Так мы и не узнаем, благодаря кому появился Игорь Евгеньевич Тамм. Перед этим он выступал на 1-ом Съезде Советов, это было, по-моему, в июне месяце 17-го года, от фракции меньшевиков в поддержку Ленина, когда тот был еще совсем невеликой фигурой.

И вот человек с такими устремлениями попадает в ФИАН – Физический Институт Академии наук имени Лебедева, двухэтажный домик на Миуссах, и возглавляет там теоретический отдел. Там работали Мандельштам, Крылов, Нобелевские премии получили Тамм, Ландау, Гинзбург. Двое двадцатилетних петроградских мальчишек – Семенов и Капица пришли к Кустодиеву, и говорят, – нарисуйте наш портрет: это Семенов – Нобелевский лауреат, и Капица – Нобелевский лауреат. Кустодиев их нарисовал - в Третьяковке висит. Так они и получили.

Игорь Евгеньевич Тамм несколько лет жил на искусственной вентиляции, жил и работал
УК 23-03-07 DVD

   Игорь Евгеньевич Тамм - дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Нобелевской премии, научный руководитель Виталия Лазаревича Гинзбурга, тоже Нобелевского лауреата, и научный руководитель Андрея Дмитриевича Сахарова. Так вот, Игорь Евгеньевич Тамм несколько лет лежал - у него был боковой амиотрофический склероз, он жил на искусственной вентиляции. Мне говорят, – он очень страдал. Да, кто же живет и не страдает? Но он жил и работал.

Сегодня мир построен так, что без науки ничего нельзя сделать
УК 10-11-99; Памяти Кассирского, 18-04-06

В 43-44 годах лейтенант Флеров заметил, что из зарубежной открытой печати исчезли статьи по ядерной физике. Он написал в Москву, его отозвали с фронта, засуетились и стали заниматься ядерной физикой. Разведданные говорили о том, что атомную бомбу делают. Обратились к отцу этих всех ядерных направлений  в науке, который ни в какую бомбу не верил, считал работы по расщеплению атомов чепухой, к академику Абраму Федоровичу Иоффе и спросили, кому это можно было бы поручить. Он сказал, – моему ученику Курчатову Игорю Васильевичу, он только что защитился. Курчатова спросили, кто будет генеральным конструктором. – Юлий Борисович Харитон.

И эти люди сделали бомбу, не просто бомбу, первая атомная электростанция тоже сделана ими, первая в мире. Сделана она была в Обнинске. Отсюда пошли атомные двигатели на подводных лодках. Юлий Борисович командовал с начала и до конца, он выбирал Арзамас-16. Их было несколько человек. Я пришел работать в Институт биофизики в 66-ом году, в атомной промышленности к этому времени работало 8 миллионов человек. В Институте атомной энергии, теперь Курчатовском, родился афоризм: “Эта гипотеза недостаточно сумасшедшая, чтобы быть правильной”.

История медицины и музыки для ординаторов
Аудиозапись разговора с ординаторами,   01-09-04
А.И. –  И, конечно, если я вас сдуру спрошу, кто был заведующим Кафедрой физиологии 1-го Медицинского до него, вы не знаете. Там две  доски мемориальных доски на стене института.

– Сейчас там ремонт.
А.И. –  На стене, на фронтоне здания. Там Сеченов помянут, конечно. А какое он отношение к этой кафедре имеет? Не знаете? Иван Михайлович Сеченов.

– Я знаю, что нам всю эту историю рассказывали.
А.И. – Просто в этом году отмечалось 115 лет со дня рождения Ивана Петровича Разенкова, который там отмечен мемориальной доской, и я к нему неравнодушен. И к этой кафедре, поскольку я ее знаю давно. Помню я ее больше 70 лет - там работал мой папа, и я с малых лет там был.

Ассистентом у Ивана Михайловича Сеченова был Александр Степанович Степанов. Ассистентом это не точно, он – без высшего образования, он лаборантом был. Так что я знал двух человек, которые лично работали с Иваном Михайловичем Сеченовым. Иван Михайлович жил на кафедре долгое время, тогда было принято – это и кабинет, и жилье. В его кабинете потом работал мой папа.

Был такой Александр Порфирьевич Бородин, это совершенно другой мир, такой чудак, который писал оперу «Князь Игорь». Он кто по профессии-то, по образованию, вы не помните? Александр Порфирьевич Бородин, что он кончил? Он кончил Военно-Медицинскую Академию. Был терапевтом, заведовал отделением и был почетным членом Химического берлинского общества, он осуществил первый в мире органический синтез и заведовал кафедрой химии в Военно-Медицинской Академии. Он не дописал «Князя Игоря». Кто дописал «Князя Игоря»? «Князя Игоря» по памяти восстановили два человека, обладавшие абсолютным музыкальным слухом, – Блуменфельд и Глазунов. Они записали мелодию, а оркестровал уже Римский-Корсаков, морской офицер-дилетант. На афише «Князя Игоря» иногда пишут, что оркестровка Римского-Корсакова.

Был такой странный субъект, написал докторскую диссертацию, а защитить не смог. Провалили. Не знаете, какая докторская? «Остров Сахалин». Можете прочитать от нечего делать. Меня попросили от имени врачей сказать в оправдание Чехову пару слов. Этот вечер проходил в здании, где первый раз ставили «Чайку» - на улице Грановского, теперь Романов переулок, Шереметьевский зал. Выступавшие писатели и артисты Чехова Антона Павловича упрекали в том, что он дилетант, вместо того, чтобы заниматься делом – писать рассказы, принимал больных. Я по поводу дилетантов и высказался. Я чуточку рассердился по поводу «медицинского дилетантизма» Чехова. Он был хороший врач. «Сахалин» написан в основном врачом, а совсем не литератором. Схожего с чеховским описанием тюрьмы – каторги – ссылки,  я не знаю. Это научный труд, серьезно он еще не прочитан. А сейчас – самое время. Надо в России уничтожить Николаевскую страшную и позорную тюрьму. Была попытка в первые годы после революции, но к 1927-28 годам ее стал восстанавливать Сталин. К 1937-му году он в тюремном деле превзошел основателя «русской тюрьмы» – Николая I.

В прошлом году, в сентябре у нас был вечер, посвященный Федору Петровичу Гаазу. Гааз – это тюремная медицина, это наша медицина. У нас сидит около 1% населения. Две страны в мире лидируют по очереди – сейчас Соединенные Штаты Америки на 1-ом месте. Раньше мы лидировали. А потом, в большом отрыве – все остальные.

Так вы вот пришли сюда, и мы вам отец-мать родные. Я забыл сказать, я – директор, фамилия моя Воробьев, зовут меня Андрей Иванович. Одновременно заведую Кафедрой гематологии и интенсивной терапии в Институте усовершенствования врачей. Кафедру получил от Кассирского, я с ним работал и у него учился. Иосиф Абрамович Кассирский, крупнейший специалист, современная гематология – это гематология Кассирского, хотя создателем нашей гематологии является Александр Николаевич Крюков, учитель Кассирского. У вас за спиной портрет, вы знаете этого человека или нет? Александр Александрович Максимов, вам рассказывали? Вы его знаете. Хорошо. А то пришла группа курсантов, и они так посмотрели по сторонам, что я спросил:

– Вам эти портреты что-нибудь говорят? Вы их знаете?

И один:

– Вот этого знаю!

И показывая на Сеченова, - это Боткин.

Если вы не знаете этих имен, пожалуйста, узнайте. Я вам расскажу. Первый – Сеченов, второй – Василенко Владимир Харитонович, я у него учился и унаследовал председательство в московском Научном Обществе терапевтов. Он долгое время заведовал Кафедрой пропедевтики в 1-ом Мединституте. Над ним – Николай Константинович Кольцов, основатель советской биологии. Ему принадлежит два фантастических открытия в биологии, оба за ним не записаны. В Италии, где была биологическая станция, принадлежавшая России, и куда съезжались биологи всего мира, он своему другу Мёллеру рассказал о том, что радиация должна вызывать хромосомные поломки, что она обладает мутационным свойством. Мёллер проверил, описал и получил Нобелевскую премию.

Второе открытие такого же ранга: Кольцов рассказал своему ученику Иосифу Абрамовичу Рапопорту, тогда он еще не был одноглазым, глаз потерял на войне под Кёнигсбергом, о том, что есть химический мутагенез, что ряд веществ, для нас – это цитостатические препараты, вызывают химический мутагенез. Рапопорт проверил, описал, и был здесь напрочь забыт. К этому времени Николай Константинович умер (в 40-м году), оплеванный и изгнанный, его Институт закрыли.

Начиналась лысенковщина, ясно, что Рапопорт был нежелательной фигурой, но не посадили, хотя Иосиф Абрамович - единственный, кто в 48-м году поднял голос на лысенковской сессии. Вы помните первые слова доклада Лысенко? Не помните. А фамилия Лысенко вам известна? Вы проходили это или нет? Черт вас знает. Лысенко начинал доклад: «Тут пришла записка, как относится товарищ Сталин к моему докладу, так вот, я вам сообщаю, товарищ Сталин одобрил нашу позицию». Зал встает, и бурные аплодисменты переходят в овацию.  И после этого товарищ Рапопорт сказал, что все это бред сивой кобылы, ну, близко к этому. Его, конечно, выгнали отовсюду, и он уехал в глушь. Прошло несколько лет, и Нобелевский лауреат, физик Николай Николаевич Семенов, поехав в Швецию на какой-то конгресс, спросил:

- Ребята, у нас разгромлена генетика, у нас ничего нет, нельзя ли кого-нибудь из ваших заполучить, чтобы хоть начать восстанавливать?

Ему говорят:

- Что вы спрашиваете, у вас работает сам Рапопорт, а вы задаете нам идиотские вопросы.

Он замолчал, приехал в Москву и говорит:

- Где Рапопорт?

Но Рапопорт - что Рапопорт, что Иванов, Петров, Сидоров – распространенная фамилия, никто не знает. Его разыскали в какой-то геологической партии, вытащили, избрали членкором, дали лабораторию. К этому времени уже отказался от Нобелевской премии Пастернак. Нобелевский комитет запросил: «Мы Рапопорту дадим премию, но чтоб не было очередного отказа». Пошли к Никите Сергеевичу, он говорит:

- Хорошо. Он член партии?

- Нет, не член партии.

- Ну, может быть, не надо.

И не дали.

Это Марина Давыдовна Бриллиант, всю жизнь мы работали вместе. Ее уже нет, но советская гематология ей очень многим обязана.

А вот этого человека вы, конечно, должны знать – это Януш Корчак. Януш Корчак он же Генрик Гольдшмит, врач и писатель, это – «Когда я снова буду маленьким», «Король Матиуш I». Он руководил в варшавском гетто детским домом, и когда детей отправили в Треблинку, он уехал с ними, хотя ему сказали, – доктор, вы можете остаться. Не остался. Сказал:

– Не все подлецы.

Это Николай Иванович Вавилов. Академика Вавилова все должны знать – в 1943-ем году благодарная Родина уморила голодом в саратовской тюрьме, кушая вавиловскую пшеницу. Под ним Иосиф Абрамович Кассирский. Это – Виталий Григорьевич Попов. Тоже мой учитель, а потом и друг, мы с ним работали в Кремлевке вместе.

Это Грегор Мендель, все знают. А там Максимов – основатель унитарного представления о кроветворении, стволовая клетка, у него – гемогистобласт. Максимов автор потрясающего учебника гистологии. В 1918-ом году по льду Финского залива  он из Петрограда ушел в Финляндию. Несмотря на это учебник гистологии под фамилией Максимова выходит в 1925-ом или 26-ом году в нашей стране, как и во всем мире. И вы не найдете ни одной мало-мальски серьезной работы, посвященной стволовым клеткам, где бы по сей день не цитировался Максимов.

А это Александр Александрович Богданов, он в 1926-ом году основал наш Институт. В 1923-ем году Богданова посадили в тюрьму, а до этого он, конечно, многократно при царе сидел. Просидел 1,5 месяца, его выпустили, и потом он организовал наш Институт. Александр Александрович – профессиональный революционер, очень близкий сотрудник Владимира Ильича Ленина. Потом они разошлись идейно, но Богданов один из создателей Российской социал-демократической партии, по его учебнику политической экономии училась вся партия. Фундаментальный человек.

Ну, вот – вся моя портретная галерея…

Создание советской гематологии
Максимов
Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Александр Александрович Максимов, генерал, который после революции входил в аудиторию Военно-Медицинской Академии в бурке (он любил лошадей и хорошо ездил), сбрасывал с плеч эту бурку и оказывался в мундире с генеральскими погонами. Шпоры – обязательно.  И читал лекцию по гистологии. В 18-ом году по льду Финского залива он ушел в Финляндию и работал потом в Канаде и в 28-ом году умер. Его классические книги по гистологии издавались у нас в стране в 26-ом году, в науку он вошел, как выдающийся методист-гистолог, и он обосновал унитарную теорию кроветворения.

Все мы пошли от Александра Александровича Максимова, это им была создана не совсем на пустом месте, но, в общем, на непропаханном поле унитарная теория кроветворения. Представьте себе его технические возможности, его микроскопы. Они были хорошие, монокулярные, но просто  микроскопы. Не было настоящей культуры клеток. Все нужно было делать своими руками, надо было делать хорошие срезы, надо было видеть на этих срезах последовательность клеточных дифференцировок, и вот в этой последовательности разобраться, где начало, где конец. Если вы помните, во главе всей кроветворной системы стоял лимфоидоцит – гемоцитобласт, который рисовался, как лимфоцит. Мы бросили жизнь на то, что лимфоцит один, он прост – плотное ядро, более или менее узкая или широкая голубая цитоплазма, и все. В этот лимфоцит входили и родоначальные клетки, и коммитированные клетки, и абсолютно зрелые лимфоциты. И вот в этом конгломерате однообразия надо было увидеть то разнообразие, которое определяло родоначальность. Это сделал Максимов. Но Максимов, между прочим, в своей книге «Гистология» 18-го года написал очень странную фразу, что при белокровии опухоль проистекает из размножения одной-единственной клетки. Весь мир тогда считал, что лейкозы – это системная патология, результат нарушенной клеточной дифференцировки. У Максимова не было доказательств, что из одной клетки, он до этого догадался. Это было просто, этого не могло быть, потому что вообще это неправда, это не может быть, потому что жирафа не может быть. Это фантастическая вещь.

Яновский
Терапевтическое Общество, 22-12-99

Михаил Владимирович Яновский является основателем функционального направления в гематологии. Некоторые эту заслугу приписывают Лангу, но у него нет крупных работ по гематологии, он этим не занимался. Что сделал Яновский? Он лизировал эритроциты гипотоническими растворами. Он первым предложил разрушать эритроциты соляной кислотой. Самое удивительное, что раствор, выбранный Яновским для лизиса, 0,02% HCl, - это моя кандидатская диссертация. Я сделал работу, не зная, что я в определенной степени даже методически повторю Михаила Владимировича Яновского. Что он обнаружил? Он обнаружил, что эритроциты младенца и маленького ребенка принципиально другой стойкости, чем эритроциты взрослого, они другие. Отличить клетки, имеющие идентичную внешность, невозможно. Их можно отличить по стойкости. Это была и работа Александра Леонидовича Мясникова. Вот если человек поднимается в гору, на 3000 метрах ему нужно, чтобы кислород активнее захватывался. Организм в ответ на подъем в гору не наращивает количество эритроцитов, а разрушает эритроциты, и делает новые. То, что они новые, можно определить по их химической стойкости. Это феномен, который показывает, что организм имеет резервные клеточные пласты, запускаемые в дело, когда есть потребность в повышенной функции какого-то органа. Основы этих работ заложил Михаил Владимирович Яновский.

Александр Николаевич Крюков - родоначальник советской гематологии
Морфологический разбор 20-03-07

Крюков ученик замечательного патологоанатома Никифорова Владимира Никифоровича. Никифоров заведовал кафедрой патологической анатомии в Московском Университете. У него Крюков делал докторскую диссертацию, Никифоров гистолог, а Крюков организовывал гематологию по цитологии. Но никому в голову не приходило делить цитологию и гистологию, это невозможно. Впрочем, Крюков написал, что началом гематологии надо считать дифференциальную окраску клеток на мазочке, которую предложил Пауль Эрлих.

Гольберт, ученица Эрлиха, учила Франка
Морфологический разбор, 20-03-07

Семен Лазаревич Эрлих - это Россия. И его ученики, они были гистологи, цитологии, лаборанты, они все умели, им в голову не приходило, что это разные специальности. Ученица Семена Лазаревича Эрлиха Зоя Васильевна Гольберт, она прямая учительница Франка Георгия Абрамовича. Он знает цитологию, Франк, он прикидывается, никогда не признается, что он знает, но с ним разбирать цитологические препараты можно, как и гистологические.

Туркестанский Университет
Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

В 1919 году декретом советской власти в Ташкенте был создан Туркестанский Университет. И Крюков был одним из первых профессоров, которые отправились в далекий Туркестан организовывать там обучение врачей. Это был фантастический поступок людей, организаторов и политиков, создать Университет на пустом месте.  Ташкент в то время был кишлаком, Кассирский его объезжал на велосипеде. И в далеком Туркестане был организован не только блестящий Университет, там была создана советская гематология. Именно в Ташкенте, трудами Александра Николаевича Крюкова. В это время ни одна опухоль системы крови даже намека на излечение не имела, а наука была создана,  родилась советская гематология. И началось все с рисованного атласа.

Памяти Кассирского, 18-04-06 DVD

Крюков заведовал кафедрой терапии в Ташкенте, а потом кафедрой неотложной терапии в ЦИУ, в институте Склифосовского. Он никаких гематологических отделений не имел, у него не лежали гематологические больные, он их не лечил. Но он создал атлас. Этот  атлас - как «Капитал» Маркса. Мы все от него оттолкнулись и пошли. Не было бы атласа, нас бы не было. Многое, может быть, мы поправляем, это все неважно. Важно, что вот эта  Библия была сделана Крюковым.

Настоящая гематологическая школа началась с работ нескольких человек, а сегодня – огромная гематологическая служба страны, она выросла из этой школы. И в основе лежал тот глубинный процесс понимания патологии, который был присущ Крюковской школе и, конечно, школе Кассирского - это морфология.

Школа Крюкова
Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Мы считаем Александра Николаевича Крюкова формальным основателем советской гематологии, но у Крюкова был один ученик – Кассирский. Кассирский ходил в буденовке, он воевал сначала в армии Колчака зауряд-врачом, а потом в армии Буденного врачом. Он говорил, - вы только не подумайте, что я скакал на лошадях, больше, чем ездил на телеге, - нам, докторам лошадей не давали.

Морфологическое занятие, 21-09-99

Демобилизовавшись из буденовской армии, Кассирский пришел поступать в ординатуру в только что открывшийся Туркестанский университет. Крюков терпеть не мог выдвиженцев-большевиков, у него был обычный прием - пишите биографию. Товарищ садится и пишет биографию. Крюков привычно вынимал красный карандаш, исправлял ошибки, возвращал лист, на одной странице 20 ошибок, какая может быть ординатура. А тут Крюков смотрит - ошибок нет. Начинает задавать вопросы, - где учился, у кого. - Учился в Томске у Курлова. Спрашивает, что такое порок сердца. Отвечает. Он спрашивает еще, еще. В итоге принял в ординатуру. Так Кассирский стал сначала ординатором, потом ассистентом Крюкова и ведущим специалистом на кафедре.

Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Иосиф Абрамович Кассирский как научный работник, как продолжатель дела Крюкова, родился в Ташкенте. Крюков создал гематологию, а Кассирский создал гематологическую дисциплину. До него ведь даже преподавания гематологии в нашей стране не существовало. Первые циклы, первые курсанты, это я все застал, это все с нуля. И вот он стоит у схемы кроветворения, она довольно любопытна, в основе лежит одна-единственная клетка, максимовский лимфоидоцит, гемогистобласт, потом гемоцитобласт. Это клетка, о которой мы догадывались, мы ее не доказывали, но предполагали, а это было принципиально важно. Это потом она станет источником трансплантации костного мозга и ее обзовут именем - стволовая кроветворная клетка. Но надо было разглядеть, потому что в это время существовали схемы кроветворения, рисовавшие отдельное направление лимфоидное, отдельное красное, и вообще все это носило характер, как говорили, системности.

УК 11-09-06 DVD

Из старых кафедральных анекдотов - Ташкент, Крюков идет на обход. Два терапевтических отделения, одним заведует Кассирский, другим – Густерин. Как только тяжелый больной, докладывает Кассирский. Когда переходят в отделение к Густерину, по поводу тяжелого, непонятного больного у Густерина Крюков спрашивает Кассирского. Тот отвечает.

Крюков: "Что новенького в Библии?"
УК 17-08-06 DVD

В Ташкенте, когда организовали Университет, и кафедрой терапии заведовал Крюков, кафедрой неврологии, если не ошибаюсь, профессор Мин. Он очень интересовался библейскими проблемами медицины. И, действительно, кого вылечивал Иисус Христос, сейчас-то ясно, что больных псориазом, которых ошибочно принимали за прокаженных. Это непредосудительно, потому что даже Кассирский, гениальный, однажды принял Сизари за проказу. И хотя больного посмотрел, мне сказал грозно на ухо, - Андрей Иванович, больше его не приводите, это все равно проказа, чем доставил огромное удовольствие профессору Манскому, который хохотал в коридоре и говорил:

- Посмотрите на этого старого кретина. Проказа, как у него язык повернулся, ничего не знает.

Ну, приятно, когда Кассирский – и кретин, Кассирский – и ничего не знает. Все-таки некоторое удовольствие, правда?

И вот идут по лестнице, Крюков сверху, Мин снизу. И Крюков величественно хлопнув его по плечу, спрашивает:

- Ну, что новенького в Библии?

Кассирский
Памяти Кассирского, 18-04-06

Кассирский и первые его ученики Юрий Алексеевич Алексеев, Дебора Абрамовна Левина, жена Алексеева, блестящий гематолог, терпеть не могла писать, и Михаил Гукасович Абрамов. Не его ученица, но лаборант высшего класса Дора Самойловна Коган. И они начали создавать школу, это прототип того, что было в атомной энергетике. Начиналось с нескольких человек, а сегодня – огромная гематологическая служба страны, она выросла из этой школы. И в основе лежал тот глубинный процесс понимания патологии, который был присущ Крюковской школе и, конечно, школе Кассирского. Это морфология. Понимаете, мне очень трудно говорить, на мой взгляд, абсолютно очевидные истины, мы их записали в резолюцию съезда, что врач-гематолог направляет диагностику, участвует в диагностике, он умеет смотреть в микроскоп. И он вместе с гематопатологом формирует диагноз. Я рассказывал здесь не так давно, что процент ошибок, допускаемых самым лучшим патологоанатомом, самым крупным специалистом здесь, процент ошибок, которые лично я поправляю на основании цитологии, клиники, кариологии, всего – 25%, 25% ошибок у Франка. Это те проценты, про которые он говорит, - Андрей, а в чем дело, это нормально.

Морфологическая школа Кассирского началась с Крюковских острот на тему точек зрения. Крюков и Кассирский говорили «кочка зрения», сравнивая человека, который имеет точку зрения, не опирающуюся на факты, с каким-то куликом болотным. Это злой юмор, но справедливый. Вот в этом и есть суть той школы, которая была создана Кассирским – воспитаны все на том, что диагноз должен быть верифицирован морфологически. Электрокардиограмма, кстати говоря, тоже морфология, рентгенограмма – тоже морфология. Морфология – это фактология, а не просто срез.

Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Книга Кассирского, посвященная клинической гематологии, вышла в 1948 год, это было похоже на взрыв атомной бомбы. Но еще 1947 году вышла книга по гематологии, где было написано, что никакими средствами отличить лейкемоидные реакции от лейкозов сегодня нельзя. И выходит книга Кассирского и Алексеева, где камня на камне не оставлено от лейкемоидных реакций. Нет никаких реакций. Он этого слова не сказал, он это показал. Лейкемоидная реакция это неведенье по диагнозу. Вся лейкозология, вся система свертывания, ну, в том виде, как ее понимали, все многообразные анемии, все это было сгруппировано, расставлено по своим местам, и с тех пор ничего принципиально не произошло – все так и стоит.

УК 18-07-07 DVD

Вы приходите на спектакль, на арене Карандаш, ну не Карандаш, а я, все равно. И вы наблюдаете за Воробьевым, любопытно. Это мы с Мариной, покойной, работали в Биофизике, а, вообще-то, мы происхождения кафедрального, и на Кафедру все время ходили. Я приходил, смотрю, аудитория курсантов, слушают, и в первых рядах сидят врачи, слушают вполуха, болтают. А Кассирский, этот старый дурак, ну, понятно, что он может, одно и то же молотит, говорит вещи, которые надо записывать. Потому что он не сам говорит, он говорит за Крюкова, за Никифорова, за Полунина, туда говорит, потому что у него база огромная.

Морфологический разбор 03-02-06

Я вспоминаю  Кассирского,  ему показывают больного, просят посмотреть, он всегда очень занят, он слушает рассказ о больном и начинает как-то ерзать.

– Дайте препарат!

Ну, уж я – тертый калач, кое-чего знал о больном, когда в кабинет входил к Кассирскому, анамнез докладывал правильно. Все равно.

– Дайте препарат!

И только когда брал в руки препарат, Кассирский становился собой. Он смотрел внимательно, разбирался и ставил диагноз. В диагнозах он не врал. И не врал он по простой причине – пощупал, анамнез выслушал, где ж тут наврешь. Кассирскому принадлежит утверждение: «В гематологии расхождений в диагнозах не бывает». Ну, это серьезное утверждение. Я не помню случая, чтоб мы сказали, – острый лейкоз, а там не лейкоз. Так же не может быть.

Кассирский знал цитологию блестяще, а гистологию – делал вид, что он ее не знает. Но всегда, когда гистологический препарат был, он его брал, смотрел. Кассирский никаких занятий не вел. Никого ничему не учил, это у него Крюковское наследие. Крюков вообще молчал, Кассирский много говорил. Кассирский смотрит препарат под микроскопом и говорит, – лимфогранулематоз.

– Иосиф Абрамович, ну, почему лимфогранулематоз? Я смотрел.

– Да, ну, ребят, что у нас там?

Это означало – иди отсюда вон. И все, на этом заканчивалось обучение лимфогранулематозу. Ну, конечно, этих лимфосарком он не знал, их было меньше. Препараты были хорошие, но не было иммуногистохимии, программ лечения, ни один больной не выздоравливал, и в дифференциации такой уж нужды не было. Ну, не все ли тебе равно, саркома или не саркома. При нем лимфогранулему оперировали, и с эффектом. Но химия была – один  эмбихин, это ужасный препарат, он вызывал тяжелейшие кровяные изменения, больные гибли от инфекций. Это начало. Поэтому, конечно, все, что я вам рассказываю, вся гистология, иммуногистохимия – это сделано здесь, в этом учреждении, уже на этом материале.

УК 17-08-06 DVD

Надо было пройти школу лечения острых лейкозов, чтобы научиться заряжаться оптимизмом. Я хорошо помню время, когда никаких ремиссий при остром лейкозе не было. Но мы больных госпитализировали? – Да. Мы кровь переливали? – Да. Выяснилось, что не надо было переливать кровь, а надо было компоненты. Но для того, чтобы это выяснить, надо было попереливать. А если кому-то кажется, что все ясно станет сразу – так не бывает. Мы лечили только безнадежных больных, абсолютно безнадежных. И вдруг – ремиссия. И вот тогда Кассирский произнес эту историческую фразу, - если есть ремиссия, значит, будет выздоровление. Он не дожил, не увидел. А мы 50% больных вылечиваем. Это потому вылечиваем, что мы тогда лечили безнадежных больных.

Аудиозапись, 06-05-06

Я не помню случая, чтобы Кассирский проврался в диагнозе. Наговорить может. Приходит на обход с Деборой, Дебора – жена второго профессора, которая на три головы выше всех их, профессоров. На обходе:

– Я помню, да, здесь митральный стеноз, да, да.

Она:

– Да, да, совершенно точно, язва 12-перстной кишки, как вы правильно сказали на предыдущем обходе.

А он знает, что Дебора ошибок не делает. Первые обходы у меня были суровые. Потом, ни разу не поправив диагноз, он перестал ко мне ходить, ему было неинтересно. Зато страшно обрадовался, когда я сказал, – Иосиф Абрамович, тут вот митральный стеноз, но больная погибает, тяжелейшая больная. Вечером я ее смотрел, а утром позвал его. Я не могу, я теряю больную, митральный стеноз, недостаточность кровообращения была.

– Ха! Ха-ха! Митральный стеноз! Похоронный шум брайтиков.

Доволен донельзя. Он меня поймал на том, что я спутал перикардит с митральным стенозом. Я тык сюда и слышу: шу-шу-шу, шу-шу-шу.  Конечно, это перикардит, но на фоне перикардита нельзя услышать митральный стеноз. Я говорю, – Иосиф Абрамович,…

– Ну, конечно, конечно, это вы рассказывайте, вон Генка, это вы ему рассказывайте.

Генка это его сын.

Посадил в лужу Воробьева, приятно. Тут же было вскрытие, конечно, митральный стеноз. Он уже этого не слышал,  пошли вы к черту, он свой спектакль сыграл и все. Но он, почему никогда не ошибался, он морфолог и  он начал свою жизнь в Средней Азии в кишлачной медицине. Он мог оперировать только фактами.

Лекция «ОП», 15-01-07

В 65-ом году в этих стенах, именно в ЦОЛИПКе я впервые прочел доклад по опухолевой прогрессии при гемобластозах с клональных позиций. Вы понимаете, я говорил это тогда, когда любому ежу было понятно: лейкоз - это изначально системное заболевание за счет нарушенной дифференцировки в целом, что-то вроде воспаления, вот надо найти витамины, и клетки перестанут так жить и начнут созревать. И вдруг какой-то молокосос приходит и произносит слова о клоне и еще о том, что эти клетки подчиняются законам изменчивости и отбора. И еще я сказал слово прогрессия. К этому времени мы хорошо знали хронический миелолейкоз. Надо было просто закономерности хронического миелоза перенести на все опухоли крови. Надо сказать, когда я заговорил о клонах, в аудитории смеялись все. Только один человек – самый старый, записывал. Все записал и промолчал. Это был Иосиф Абрамович Кассирский. Хотя я его ученик, я при жизни его похоронил и еще вбил кол в его могилу, а он похохатывал и одобрял. Но, во-первых, он относился ко мне, как к самому себе, - подумаешь, что такое Андрей Воробьев, это мой ученик. Во-вторых, он был совершенно доброжелателен к новостям, ему было безразлично, не он выдумал системность лейкозов, а то, что этому поклонялся весь мир, да, черт с ним, он плевать хотел на этот мир. Это Кассирский, потом это все стало банальностью, но такова история вопроса.

Памяти Кассирского 18-04-06 DVD

В заключение я хотел напомнить, когда приходил новый человек в гости к Кассирскому, а он жил в железнодорожном доме, и над ухом у него стучала электричка, проходившая метрах в 30 от его окна. Но у него был рояль, и он садился и играл на новичка полонез Огинского, он любил это играть. Ирина Михайловна Кандинская записала этот полонез, называется он «Прощание с Родиной».

Аудиозапись, 14-03-05

Уровень нашего Института - результат того, что я слушал Кассирского. Он заводился, он же не имел заранее готовой программы. У него гигантский багаж, и вдруг во время проведения утренней конференции кто-то нажимает на нужную клавишу, и он играет всю симфонию, которая вот – только что. Я уже был в Биофизике, мы с Мариной Бриллиант приходили иногда на Кафедру, и я смотрел. В аудитории слышали, слушали это два человека – Марина и я. Остальные не слушали. Он умер. Я посмотрел, что, в конечном счете, осталось. Осталось у меня и у Марины. По-видимому, так устроен мир, и на это, вероятно, надо махнуть рукой. Может быть, среди этой сотни бездельников кто-то сидит, кто запомнит, не все, частично, и передаст эстафету.

Аудиозапись, СПб, 15-09-06

Кафедра – это маленький островок в море врачевания. И там работал Кассирский Иосиф Абрамович. Он никого не учил, он гонял нас со своих лекций: «Андрей Иванович, вам тут делать нечего!» Вот идет лекция, ты сидишь там сзади где-то, чтоб он не видел. Все равно выгонит к чертовой матери. Он боялся, что я услышу второй раз одну и ту же остроту, но он не повторялся.

Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Георгий Алексеевич Алексеев был товарищем Иосифа Абрамовича по работе всю жизнь, они вместе приехали из Ташкента. Георгий Алексеевич, его звали всегда Юра, и Михаил Гукасович Абрамов. Это ташкентский десант. Дебора Абрамовна Левина, моя учительница, ассистентка Кафедры, очень была умна, очень хорошо дело знала. Мало публиковалась, никогда не представительствовала нигде, но на Кафедре все знали, первая фигура – Кассирский, а вторая фигура – Дебора. Я ее боготворил. Она была женой Георгия Алексеевича Алексеева. Когда надо было по диагнозам проехаться, бежали к Деборе. Кассирский был внешне достаточно легковесной фигурой, и можно было на это попасться. На обходах мог немножко кокетничать, болтать. Я не помню ни одной ошибки в диагнозе у Кассирского, потому что, когда он ставил диагноз, он все это к черту выбрасывал и был сосредоточен, напряжен, немножко хмурый, это другой Кассирский.

Памяти Кассирского 18-04-06 DVD

Сейчас мы, конечно, уже другие. Мы контролируем иммуногистохимию и непрерывно участвуем в дискуссиях с патологоанатомами по этому поводу. Та область, которая сегодня известна, например, В-крупноклеточная диффузная лимфосаркома, распадающаяся на целый ряд заболеваний, это все продолжение Кассирского. Это Кассирский расписал лимфолейкоз, одни пошли в соединение, а он в дифференциацию. Это он написал огромное количество форм лимфолейкоза, не зная морфологических различий, не зная иммуногистохимии. Он пользовался всеми объективными признаками, которые дифференцировали болезни. А другие пошли в другую сторону – "индолентная лимфома". Ну, большего позора я не могу представить себе для нашей школы, весь смысл же в том, чтобы дифференцировать!

Лекция ОМК, 11-02-09 DVD

О Кассирском что мне говорить, это  мой учитель. Все, что я вам говорю, это в какой-то мере Кассирский говорит. Он был серьезный человек, он и трансфузиологию знал. Если вы придете к инфекционистам, они скажут:

– Кассирский гематолог? Да бросьте вы, это инфекционист, это известнейший в стране, самый крупный паразитолог.

К гематологам придете, они скажут, что он гематолог.

Раз мы с его сыном Генкой, пытаемся попасть в  вену. У больного тяжелейший гемолиз, шоковая анемия, он белый, глотает воздух, а мы не можем в вену попасть. Идет Кассирский:

– Что вы тут делаете?

– Да, вот, мы ...

Он все увидел сразу. Вот так – раз нас локтем в живот, это ему несвойственно было, вырывает у меня иглу, тыр, и он в вене. Поразительно! Как?  И пошел, не сказав нам ни слова.

Или другой раз идет Кассирский по коридору, а мы смотрим нового больного, черт его знает, что за больной.

– Что тут делает брюшняк?

Брюшняк? Как это он поставил брюшняк? Да что ему его ставить – брюшняк для опытного инфекциониста плевый диагноз. Но надо быть опытным.

Я видел два-три брюшняка, первый – гипертермия непонятного генеза? Ангина? Я не заметил, что больная была крайне тяжела для ангины. Дал норсульфазол, а ангина не проходит, а температура 40. Больная ко мне приходит на прием повторно. Хорошо, хватило ума позвать старшего терапевта – Раису Михайловну Троицкую. Она входит, смотрит, сразу подняла рубашку, а там розеолы, вот и весь диагноз. Почему? Потому что она нагляделась на брюшняк, она по запаху (брюшняк пахнет), по бледности лица диагноз поставила сходу. Так и Кассирский, но Кассирский ставил диагнозы очень широкого круга болезней.

Лейкемоидная реакция
Морфологическое занятие, 25-01-07

Раньше у нас были патанатомические конференции, мощные, сильные, и немножко опекал нашу Кафедру такой Михаил Александрович Скворцов, гениальный патологоанатом, детский преимущественно. А заведовала патанатомическим отделением Александра Ивановна Рябинкина, мужеподобная женщина с грубым голосом, курила, материлась изрядно. И она больного Леднева - острый лейкоз, с которым мы ничего не могли сделать, давали какой-то преднизолон, лечить не умели, и он помер, вскрывает. На вскрытии она нашла милиарный туберкулез и никакого лейкоза. И показывая гистологические препараты, говорила:

– Иосиф Абрамович, это ваш случай.

В 56-ом году Кассирский выпустил книгу по лейкемоидным реакциям.

– Это вы вляпались, дорогой друг, это лейкемоидная реакция на милиарный туберкулез.

Кассирский фотографировал то, что видел, и он показал такую клетку и говорит:

– Александра Ивановна, если я найду хоть одну такую клетку в вашей формуле крови, то это будет смертный приговор.

А то, что милиарный туберкулез, у нас тогда этого добра было навалом. Была даже публикация Евгения Михайловича Тареева, где на вскрытии был туберкулез, а при жизни было 200 тысяч лейкоцитов со сдвигом до промиелоцитов и бластов. И он это опубликовал, как лейкемоидную реакцию. Чушь, конечно, потому что тогда туберкулез был 100% заболеванием, мы все, вот довоенного рождения люди, все заражены туберкулезом, действительно 100%, очаг Гона рентгенологи не описывали. И на финише лейкоза, когда от иммунитета не оставалось следа, вспышка милиарного туберкулеза была делом обыденным, и вот, легковесные патологи трактовали это как лейкемоидную реакцию.

Оксфорд на Будайке
УК 28-01-08 DVD

Это был 57-ой год, началась борьба с ревматизмом, американцы получили резкое сокращение рецидивов ревматизма на пенициллине. С докладом об этом, в основном литературным, под общий смех аудитории выступил мой покойный учитель Иосиф Абрамович Кассирский. Над ним смеяться было приятно, одно удовольствие. Во-первых, большой человек, известный, а говорит глупости, почему не посмеяться. Но сразу же мы в клинике начали эту терапию, потому что мы работали в клинике Министерства путей сообщения, больница имени Семашко, а в МПС был железный порядок, назначил – выполнять. В  клинике имени Семашко  Кассирский руководил терапией, академик Брайцев – хирургией, академик Малиновский – акушерством, будущий академик Коновалов – неврологией, а пульмонологией – крупнейший пульмонолог страны Рабухин. Кассирский говорил, - это Оксфорд на Будайке, Будайка - ручей, тек по нашей территории.

А потом, спустя много лет, такая же штука случилась с острым лимфобластным лейкозом детей, когда мы выступали, педиатры похохатывали. Надо сказать, что сюда приехал Джим Холланд из Америки, понимая, что огромная страна, лечения лейкозов нет. Он прожил здесь, по-моему, 9 месяцев, работал в Институте онкологии, в Блохинском Институте. Тогда только две клиники проводили грамотную противолейкозную терапию – наша, мы начали, и в Петрозаводске Иридий Михайлович Менделеев, выдающийся советский гематолог покойный, все остальные смеялись. Теперь я беру диссертации, ни одной ссылки, конечно. Не просто смеялись, покрикивали, я это выражение запомнил, что это империалистическая пропаганда. Вот так.

УК 21-10-08 DVD

Вот вчера показали вам острый лейкоз, где клетки были сегментированы. Начиналось это для меня с того, что однажды кричат, - Андрей Иванович, вас Кассирский вызывает. Это бывало крайне редко.

- Андрей Иванович, вот смотрите, смотрите, это какие клетки?

Я говорю, - это острый лейкоз, это бласты.

- Нет, ну, они сегментированы?

- Сегментированы.

- Вот, скажите, вы там написали, …

Ну, мы, действительно, первыми в стране описали острый промиелоцитарный лейкоз, первые в стране - честь никакая, но описали, он этого не знал. Он говорит, - вот, вы пишите острый промиелоцитарный лейкоз. Я говорю, - Иосиф Абрамович, это не промиелоцит, это атипичная …

- Нет, подожди, вы пишите острый промиелоцитарный лейкоз, а почему не может быть острый миелоцитарный лейкоз, острый сегментоядерный лейкоз.

А сам хохочет. Хохочет потому, что слово «промиелоцитарный» действительно не к месту, это совершенно другие клетки, они ничего общего с промиелоцитом не имеют. Но они же международные, руки по швам, когда говорят «международные».

К Кассирскому пришла молодежь
УК 03-02-09 DVD

В жизни Кассирского был один момент, один, когда вдруг в клинику пришла молодежь. Ведь у него были только сильные врачи - он  сам, ассистент Левина Дебора Абрамовна, Михаил Гукасович Абрамов, доцент, второй профессор Алексеев. Алексеев от клиники был далек, больше по литературе, но все-таки хороший был специалист. И вдруг на голову свалилась Надя Фокина, Лия Гриншпун, Шура Демидова, ваш покорный слуга. У Кассирского глаза на лоб, и началось. Ему заказывают статью в Энциклопедию:

- Андрей Иванович, вы знаете, мне надо написать «Новое в гематологии» в Энциклопедию, понимаете, дают срок две недели, некогда мне писать, напишите вы.

Назавтра:

- Андрей Иванович, по гемолизу мне нужны картинки, я должен выступать в Обществе, что я буду говорить, я еще не знаю, но вы мне иллюстрации сделайте.

– Когда?

– Через неделю.

Значит, я за неделю должен был пропахать весь гемолитический синдром и нарисовать на больших плакатах, слайдов же не было. И это – ходом, это отношение к молодежи. Это у Гоголя ведьма садилась кому-то на шею и нахлестывала, гоняла. Нормально.

Первые спленэктомии, Кассирский смеялся, но не препятствовал
УК 14-09-07 DVD

Был когда-то такой эпизод в жизни мировой гематологии, японский хирург по фамилии Кавакита убрал селезенку при апластической анемии, и больной выздоровел. Мы подхватили. По-моему, первым подхватил Филипп Эльевич Файнштейн. Я могу наврать, но это неважно. Мы на Кафедре стали оперировать. Мы, я уже на этот счет говорю от имени двух учреждений, и Института, и Кафедры. В Институте это не встречало сопротивления, на Кафедре меня обсмеивал Иосиф Абрамович. Он демонстрировал трепанат и говорил:

– Нет, ну вы посмотрите, трепанат, Андрей Иванович, знаете, есть гипоплазия, а есть аплазия. Вот это аплазия. На что вы рассчитываете с вашей спленэктомией?

Но надо отдать ему дань уважения, он обругать обругал, обсмеял, а селезенку-то мы удалили, потому что это не возбранялось. Больная выздоровела, с этого началось. А из нее лило – отовсюду. Потом весь мир забыл, и только в Советском Союзе удаляли селезенки при аплазии. Но поскольку Советский Союз не самостоятельная страна и интеллектуально неполноценная, - так надо было считать, то вы всегда слушали рассказы о том, как лечить надо антилимфоцитарным иммуноглобулином, и где-то на последнем месте стояла спленэктомия.

Памяти Кассирского
Декадник, 2010, DVD

Сегодня день рождения  Иосифа Абрамовича Кассирского, и Декадник приурочен к этому дню. Иосиф Абрамович – ученик Александра Николаевича Крюкова. Крюков докторскую делал по патологической анатомии у Владимира Никифоровича Никифорова. Крюков сделал «Атлас крови», от него пошла наша  гематология. Я не могу рассказывать все хохмы, которые связаны с именем Крюкова, как рассказывал Кассирский. Крюков читал довольно скучные лекции, никогда не обращал внимания на своих учеников, на их диссертации, статьи не читал принципиально. «Ты отвечаешь, ты и делай, и пиши, а там, как мир посмотрит». На вопрос, что делать, когда к нему попадал больной с лейкозом, он отвечал родственникам, – заказывать гроб. Слава богу, времена изменились, и мы уже другие.

Чем отличалась школа Кассирского–Крюкова? Морфологизмом. Я объясню, в чем дело, Кассирский говорил «кочка зрения». Если врач на вопрос, – что у больного, отвечал, – моя точка зрения, по моему мнению, Кассирский это не принимал, он не поправлял и не перебивал, но он не принимал такого подхода к диагностике. Диагноз должен быть доказан, он не может быть точко-зренческим или «по мнению большинства». Наша диагностика начинается с клетки, и для гематолога абсолютно обязательно знание морфологии. Кстати говоря, это не оригинально, потому что на аттестации гематолог обязан предъявить знания цитологии и гематологической гистологии. Это большинством не признается, но мнение большинства, как правило, грубо ошибочно.

Морфологизм у гематолога «в крови». Глядя на электрокардиограмму, вы не можете сказать, –  по-моему, это инфаркт. Надо выставить серию показателей, по которым вы скажете, – нет, извините, это некроз миокарда. Также и в гематологии, в онкогематологии. Иосиф Абрамович Кассирский повторял слова Крюкова, что гематология началась с того, что Эрлих ввел дифференциальную окраску клеток. До того ее не было, были некие общие слова и общие понятия.

Это фотография нашей Кафедра, сидит в центре Кассирский, слева от него Михаил Гукасович Абрамов – «Атлас» Абрамова, и Наташа Андреева, ассистент, а справа сидит второй профессор Кафедры Юрий Алексеевич Алексеев, они, и Абрамов и Алексеев приехали в Москву вместе с Кассирским из Ташкента, они тоже из школы Крюкова. Это те же плюс Демидова, это Шура Демидова, ассистент, потом доцент, профессор Кафедры. Дальше Юдифь Львовна Милевская слева,  Лия Давидовна Гриншпун, активнейший член нашего коллектива, коллектив крохотный. В первом ряду – снизу Дебора Абрамовна Левина, ассистент Кафедры, жена профессора Алексеева, мой непосредственный учитель. Она меня воспитывать начала очень просто, я прихожу в 9 часов на работу, а все дневники моих больных уже записаны!

– Андрюшечка, вы идите, занимайтесь наукой.

Получив такую оплеуху, я научился приходить на работу не к 9, как положено, а все-таки к 8-ми, чтобы до утренней конференции обход был сделан. Дебора Абрамовна – замечательный врач и учитель многих из присутствующих здесь. Сзади нее Сашков Владислав Васильевич, будущий ассистент и доцент, рядом с ним Надя Фокина.

Это уже новая Кафедра – Лиля Гриншпун, Шура Демидова, это ваш покорный слуга уже в роли заведующего Кафедры. Надя Фокина, Абрамов Михаил Гукасович, Юдифь, и появился Лев Иосифович Идельсон, он на Кафедру пришел позже нас, он ученик Петра Ивановича Егорова, выдающийся исследователь патологии красной крови, крупнейший специалист в стране, а может быть, и в мире. Дальше Наташа Андреева и Пашков. Это Марина Давидовна Бриллиант, Лева, Мария Семеновна Мачабели, это она у нас на глазах открывала ДВС-синдром, в котором мы ни черта не понимали и посмеивались над ней, потому что она кровоточивость лечила гепарином. Мы говорили, - наверное, она все-таки изрядная шизофреничка. Мы были не шизофрениками, а просто идиотами. Это Юрий Иванович Лорие, он себя называл учеником Кассирского, за что ему изрядно попадало в этом Институте. Но он пришел к нам на Кафедру, две недели сидел за микроскопом и после этого стал считать себя гематологом, потому что он выучил морфологию. Юрий Иванович мой друг, мы вместе работали. Это фотография людей, которые получили Государственную премию за разработку интенсивной терапии в гематологии. Вот, вы видите – Лева Идельсон, Абрамов, я, Марина Давидовна, Наташа Андреева, справа – это Городецкий Владимир Матвеевич. Мы получили Госпремию, это здорово было. Откровенно говоря, я выколачивал эту премию, никогда не верьте, что кто-то получил премию, Кассирский ничего не получил. Премию выколачивают, добывают, я этим занимался. Кафедра была очень непрочная в своем составе, в своем анкетном выражении, нас разогнать могли с легкостью, и несколько раз пытались, уж очень яркая Кафедра, но по многим позициям она не выдерживала верхней критики. Так почти все сотрудники Кафедры стали лауреатами Государственной премии.

Лейкемоидные реакции - публикация 57-го года, надо было быть Кассирским, чтобы четко заявить - лейкемоидные реакции никогда не переходят в лейкоз. Над Иосифом Абрамовичем посмеивались, он был нередко категоричен в своих суждениях, но категоричен там, где сомнений не было, - никогда мононуклеоз не превращается в лимфолейкоз или в любой другой лейкоз. Мы тогда еще точно не знали, из каких клеток родится мононуклеоз, кто он. У нас же иммуногистохимии не было.

Книга Кассирского «Болезни жарких стран» не случайна, инфекционисты нередко мне говорили, - какой Кассирский гематолог, он инфекционист. Крюкова вызывали к кому-нибудь из больных, он посылал Кассирского, тот на велосипеде по кишлакам мотался, и нагляделся. И он диагнозы ставил иногда вот так, глянул, зыркнул глазом, - брюшняк. Черт его знает, как он догадался, но он этих брюшняков там, в Средней Азии, в Ташкенте повидал столько... Как для педиатра поставить свинку - ничего не стоит.

Это мой любимый ГИИТ. Конечно, это ученики и мои, и Сергея Кирилловича, которого тут совсем не видно, и Шуры Кременецкой. Шура Кременецкая, она не кандидат наук, не доктор, но она создала это отделение – с нуля, не было ничего кроме щербатых полов, пятиместных палат и общего туалета, ужас. И вот она это сделала, и теперь, вот они впереди сидят – доктора наук, кандидаты наук, многим из них она и тему давала. Но атмосфера в отделении всегда была творческая и остается до сих пор. Я прихожу туда отдыхать, хотя именно в этом отделении я говорил, - ребята, за диагноз отвечаю я, а за лечение отвечаете вы. Но они мне показали кузькину мать в лечение, они вам это здесь все рассказывали. Это было, как взрыв бомбы, успехи в лечении лимфом или лимфосарком, это, конечно, потрясающая вещь. Я считаю, что эта "зеленая" молодежь сделала мне такой подарок на выход. Хотя уже просвечивают не только молодые лица. Моя рожа там, сзади.

«Руководство по гематологии» и «Атлас опухолей лимфатических систем» – это уже мы сделали, переиздавать Кассирского невозможно, мы продолжили. Сейчас, я надеюсь, мы вам раздадим приложения к «Атласу», где будут поименованы все методы лечения этих лимфосарком. Когда писали «Атлас», мы еще были не готовы написать терапию. Сегодня мы уже готовы, мы ее написали.

Вот эта школа Кассирского, она была, она продолжена. Когда-то Пушкин говорил: «Старик Державин нас заметил, и в гроб сходя, благословил». Неудобно про себя говорить в таком возвышенном тоне, я не Державин, но мы оставляем миру довольно мощную, хорошо образованную, делами записанную школу. Я не показываю здесь отделение Валерия Григорьевича Савченко. Он пришел в Институт с Кафедры и работает здесь около 20 лет. Так что, в общем, я совершенно спокоен за будущее нашей гематологии, все в порядке, ребята, все будет хорошо. Хотя сказать, что очень спокоен за будущее своей родины, я не могу. Мне очень трудно – бюджетное финансирование сворачивается, мы бюджетники. Барак Обама расширяет бюджетную сферу своего здравоохранения, фактически, бюджетную, оно страховое, но для больного это то же самое, что бюджет, он приходит и лечится бесплатно, а мы черт знает, что делаем. В общем, ситуация непростая, мы сейчас боремся за выживание. Кассирский этого не застал, он об этом не думал никогда. Богатыми мы не были, но мы не были нищими, ассистент Кафедры мог спокойно прокормить семью. Сейчас все изменилось, ну, рано или поздно лучшее все равно возобладает. Поэтому я, заканчивая свой спич в честь учителя, хочу надеяться, что пока мы живы, пока мы боремся за выживание науки, откровенно говоря, какой науки – советской науки, черт возьми, другой нет, пока это есть, жизнь продолжается. Все определяется нашей активностью, я это могу вам сказать с полной ответственностью. Хорошо, спасибо вам.

Александр Александрович Богданов
Аудиозапись, 2005

80 лет назад создан наш Институт переливания крови – первый в мире. Его создатель Александр Александрович Богданов. Фамилия его настоящая Малиновский. Богданов это его революционный псевдоним.

Богданов не был практикующим врачом, не был он и исследователем гематологии. Почему возникла идея создать Институт? Идея была продиктована социальной потребностью спасения людей, погибавших от массивных кровопотерь - ранения, травмы, недоедание. Кроме того, Богданов считал, что транспортная система организма, кровь, так или иначе связана со всей жизнедеятельностью организма, что воздействие на эту систему позволит вмешиваться в разные процессы в организме и сделать его более здоровым, и, как казалось Богданову, омолаживать организм. Само понятие омоложение тогда никем не расшифровывалось, да, и сегодня вряд ли можно найти что-нибудь вразумительное по этому поводу. Профессиональный революционер Богданов занялся кровью. Революционер - это не профессия, это не звание, а это призвание, принесение своей жизни на алтарь чужой свободы. Но Богданов пошел не только в политическую борьбу, но и в научное осмысление того, к чему это может привести. В частности, он в 1908-ом году написал научно-фантастический роман «Красная звезда» (известный в переложении Алексия Николаевича Толстого, как «Аэлита»). Богданов мечтал о социальной справедливости и о социальном равенстве. У романа была цель - показать, что социальная справедливость возможна. И в качестве особой заслуги нового общества, он ему приписал переливание крови с целью омоложения: молодые носители здоровой крови, отдавая ее старым, делают их более крепкими. Достаточно любопытно, что автор отправил молодого подпольщика, социал-демократа на другую планету, где социализм давно восторжествовал, на ракетном аппарате, который приводится в движение ядерным двигателем. Как он догадался в 1908-ом году об энергии ядерного распада?

Итак, за 20 лет до открытия Института, Богданов уже писал о переливании крови, как лечебном факторе и социальном явлении: здоровый отдает часть своего здоровья больному. Это отражение идеи социальной справедливости противостоящей кошмару тупого царизма, с его идеей «кухаркиных детей», идеей недопущения инородцев к равенству (первые слова вступившего на престол малоумного Николая II, слова, которые ему подбросил Победоносцев, обер-прокурор Священного Синода).

Институт был построен в конюшнях дворца капиталиста Игумного на Якиманке. Там сейчас Французское посольство. Сотрудникам Института пришлось конюшню предварительно вычистить, а их было, если не ошибаюсь, 12 человек вместе с хозяйственным штатом. Удивительно, прошло 80 лет, а все эти задачи сохраняют свой смысл и до наших дней.

Богданов создал службу, их было всего три человека
УК 13-03-08 DVD

Богданова в 23-ем году посадили в тюрьму. Оттуда он написал грозное письмо Дзержинскому, очень жесткое. Феликс Эдмундович приехал к нему в тюрьму, они имели тяжелый разговор, и его освободили. Вы почитайте в энциклопедии советской 56-го года, кто такой Богданов. Большего преступника государственного представить себе нельзя. Он вовремя помер, в 28-ом году, до 37-го он бы, конечно, даже и не дожил. Но Богданов создал Институт. Это все надо публиковать, мы как-то живем в совершенно другом измерении. Почитайте письма Богданова, он пишет Бухарину и Сталину, - снимайте меня с работы, я больше не могу с этими бандитами иметь дело. У него 12 человек штата, и он создает Институт. Он беспартийный - вышел из партии, его третируют, как негодяя, а он долбит свое, и создал службу. На кого он ориентировался? На себя, на Малолеткова. Их всего три человека. Создали службу.

Богданов, Багдасаров, Киселев, Фром
Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Организатором и директором первого в  мире Института переливания крови был Александр Александрович Богданов, вчерашний ссыльный арестант царского времени.  Короткое время,  полтора месяца, он сидел  в советской тюрьме, потом вызвал Дзержинского, был крупный разговор, освобождение, и он организует Институт переливания крови.  После Богданова три года директором Института был Богомолец, в это время появилась уже клиника Института переливания крови, ею заведовал Харлампий Харлампиевич Владос.  Андрей Аркадьевич Багдасаров создает первую в мире системную службу крови, благодаря работам Багдасарова мы вошли в войну абсолютно обеспеченные  службой крови. В стране уже существовало несколько Институтов и множество станций переливания крови. Анатолий Ефимович Киселев в войне участвовал уже как трансфузиолог. И он ввел у нас систему компонентной гемотерапии, перестали переливать цельную кровь,  не сразу, но это ему принадлежит. Анатолий Александрович Фром -  замечательный человек, участник войны. Он основатель  службы переработки плазмы крови в нашей стране. Я всех их лично знал - кроме Богданова, естественно.

С 1932-го года по 1961-ый директором Института был Андрей Аркадьевич Багдасаров. Тоже человек революционного происхождения, он родился в тюрьме, где находились его родители эсеры. При Багдасарове Институт превратился из Института переливания крови в Институт гематологии и переливания крови, потому что болезни системы крови, как основной потребитель донорской крови, стали занимать доминирующее положение в его работе.

Харлампий Харлампиевич Владос – гематолог Центрального Института гематологии и переливания крови, он принадлежал другой школе и  вошел в гематологию немного позже. Но это человек, который,  в частности, создал классификацию лимфосарком. Это интереснейшее явление, на этом фронте сегодня потрясающие успехи. Мы же в основном их все вылечиваем, но чтобы с ними войти в контакт, надо было их классифицировать. Он это сделал.

Иван Петрович Разенков –  мой любимый учитель, дорогой человек. Они вместе с Владосом открыли, что желудок обладает мощной секреторной активностью. Желудок работает, все время пропуская через себя продукты белкового распада, углеводы, продукты распада жиров и жиры. Они поступают в желудок, подвергаются перевариванию и всасываются, жиры  в  виде триглицеридов, а белки в  виде аминокислот. Работа была выполнена здесь, тогда заведовал отделением Харлампий Харлампиевич Владос, а эксперимент проводил академик  Иван Петрович Разенков, заведующий кафедрой физиологии 1-го Мединститута. Они вливали в русло крови сыворотку крови и смотрели появление белка в желудочном содержимом. Сыворотка безопасна, но она бессмысленна по своему белковому составу, она никуда структурно не может войти в синтез. В синтез она входит только путем самопереваривания, превращения в аминокислоты, поступающие в печень,  где дальше уже  синтезируются новые нужные белки. Организм очень экономно относится ко всякого рода потерям, КПД фантастический.

Семен Лазаревич Эрлих, Зоя Васильевна Гольберт, Дора Самойловна Коган-Альтгаузен
Морфологическое занятие, 21-12-99

Семен Лазаревич Эрлих работал в Харькове, это самая лучшая морфологическая школа в нашей стране, профессор Эрлих был совершенно выдающимся лаборантом. Его ученики были на пять голов выше среднего уровня.

Его главный ученик, Арон Яковлевич Альтгаузен, не имел высшего образования, но он известный профессор, автор руководства по лабораторной диагностике, он лаборант. Ученица Эрлиха – Зоя Васильевна Гольберт, учила Франка, она профессор, гистолог, заведовала патанатомическим отделением в институте им. Герцена.

УК 30-01-06 DVD

Дора Самойловна Коган-Альтгаузен, тоже из клиники Семена Лазаревича Эрлиха,  гистолог, цитолог такого же класса как Кассирский. Дора Самойловна умела ставить  диагноз рака легких по нативным препаратам, больше этого никто не умел. Она мне показывала препараты, но из-за того, что  у меня было много самоуверенности, я не научился этому. И дурак, потому что надо было научиться. Она умерла, и метод умер. Дора Самойловна подходила к больному глобально, она отвечала за диагноз, а не за анализ. Цитология, гистология, клиника – их невозможно разделять, больной един. Ученики Эрлиха, они были гистологи, цитологии, лаборанты, они всё  умели, им в голову не приходило, что это разные специальности. Они отвечали за больного.

Давыдовский, плеяда патанатомов
Аудиозапись, 12-09-05

«Самое большое число ошибок в области биопсий приходится на биопсии лимфатических узлов. Но среди них первое место по числу ошибок занимает лимфогранулематоз». Это Ипполит Васильевич Давыдовский. Ну, к сведению, он патологоанатом, он учитель Николая Александровича Краевского, который заведовал патанатомией здесь, а потом у Блохина. А ученица Краевского – профессор Неменова, а ученица Неменовой – профессор Хохлова Маргарита Петровна. А ученица Хохловой – Капланская Ирина Борисовна. Династия. Но Давыдовский, действительно, это так, поэтому я и пишу – цитата из Давыдовского. Эти трудности объективны.  Во-первых, возможная изменчивость морфологии от опухолевой прогрессии. Во-вторых, не исключено, что разные морфологические варианты опухолей не являются ее стадиями, а представлены изначально атипичной морфологией – лакунарной, мумифицированной, саркомы Ходжкина и тому подобное.

Барон
УК 22-12-99

Михаил Аркадьевич Барон, крупнейший гистолог нашей страны, был главным гистологом института им. Бурденко. В 1952-ом году из медицинских институтов всех евреев выгоняли, но Барона сразу взял Егоров и посадил в институт Бурденко. Михаил Аркадьевич поставил там патогистологию на очень высокий уровень. Он занимался серозными оболочками, плеврой, но это его узкий интерес.

Фриденштейн
УК 22-12-99

Мы хорошо знаем, что женщина, которая носит мальчика, выглядит иначе, внешние черты меняются, происходит некая маскулинизация. Мы знаем, что иммунологией женщин занимался Александр Яковлевич Фриденштейн - это мирового класса исследователь, который, в частности, кроме вопроса культивирования клеток крови, говорил о том, что клеточный иммунитет начинается с того момента, когда появилось внутриполостное оплодотворение. Что женщина должна в ответ на внедрение крови мужчины в ее организм все клетки крови убрать и оставить только чистые сперматозоиды. Мужчине эволюционно это не нужно. И вот эта сложная система инактивации чужих стволовых клеток, попадающих в организм, присуща только женщинам. Фриденштейн об этом рассказывал.

Начало 70-х
Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Конец 60-х и начало 70-х – клиническая диагностика и лечение, введение понятия цитостатическая болезнь. Это множественные органные, кровяные повреждения, конечно, ярче всего это было представлено в острой лучевой болезни.  В 1969-71 происходили  массовые аварии на атомных станциях. Ученые передавали реакторы инженерам,  а те несколько легкомысленно вели себя, и была масса аварий. Лучевая болезнь это повреждение всех органов и систем, где решающую роль играют быстро делящиеся клетки. Тогда же была создана наша оригинальная система биологической дозиметрии, и когда случился Чернобыль, нам понадобилось два дня, вообще-то говоря, несколько часов, чтобы всех рассортировать и знать, кто безусловно погибнет, кто тяжелый, кто легкий.

И тогда же была рождена теория опухолевой прогрессии при гемобластозах. До 1972-го года опухоли не вылечивались, в 1972-ом начали лечить острый лимфобластный лейкоз детей. И вот 2005-й год – 80-90% полных выздоровлений при лимфогранулематозе, саркоме Беркитта, диффузной В-крупноклеточной лимфосаркоме. Миелому только начали вылечивать, но и она будет вылечена.

В 1987-ом году группа ученых - Наталия Евгеньевна Андреева, Марина Давидовна Бриллиант, Михаил Гукасович Абрамов, автор Атласа и крупнейший морфолог, Лев Иосифович Идельсон, Городецкий Владимир Матвеевич – создатель реанимационной службы в гематологии, Сергей Константинович Терновой и ваш покорный слуга получили Государственную премию за разработку интенсивной терапии в гематологии, и в этом же году открылся Гематологический Научный Центр.

 

Мачабели, Баркаган - ДВС-синдром
Лекция «ДВС», 12-09-05

Мария Семеновна Мачабели. Она работала под лестницей, на Кафедре у Кассирского помещений не было, кабинет был у одного человека - у Кассирского, у второго профессора не было, а у нас, у ассистентов – общий стол с медицинской постовой сестрой в коридоре. Поэтому Мария Семеновна довольствовалась помещением под лестницей. И она описала тромбогеморрагический синдром. Это сочетание тромбоза, который лежит в основе геморрагии. Она это описала впервые, это первая работа в мире. Мария Семеновна человек, который украсил мою страну этой работой. А мы ее не заметили тогда, она была настолько хороша, эта работа, что не поняли ни черта, никто из нас ничего не понял из того, что она говорила. И мы между собой немножко подсмеивались, потому что она назвала это явление тромбогеморрагический синдром. Не понимали мы, потому что все новое понимается очень трудно. Маша Мачабели ушла из жизни, мы даже не заметили, как. Мы не понимали, но это великая работа, потому что диссеминированное внутрисосудистое свертывание крови – самая массовая болезнь в мире. Все заболевают ею, по крайней мере, тогда, когда умирают.

Лекция «ДВС», 06-09-06

Она рассказывала, как происходят события, что с одной стороны - распространенные тромбозы, а с другой стороны - геморраж. Конечно, тогда не было четкого разделения фаз этого тромбогеморрагического синдрома, но все детально было описано, и было сказано, что геморрагии развиваются вследствие потребления факторов свертывания, что они результат свертывания. Поэтому и название было дано тромбогеморрагический синдром, потом появилось международное название - диссеминированное внутрисосудистое свертывание, ДВС-синдром. Это открытие всемирного значения. И хотя все работы Мачабели были опубликованы, но как-то это открытие, на мой взгляд, вполне достаточное для Нобелевской премии, отошло на задний план: не та страна, неинтересно.

Лекция «ДВС» 12-09-05

Мы, когда издавали книгу «Острая массивная кровопотеря», посвятили ее прижизненным героям - Марии Семеновне Мачабели и Зиновию Соломоновичу Баркагану. Зиновий Соломонович Баркаган предложил лечить ДВС-синдром плазмой. Если вам сказать, что это означает, это трудно представить, это тысячи спасенных людей, тысячи, если не сотни тысяч. Потому что Мария Семеновна не знала, чем лечить, она лечила гепарином. А работает только плазма, и механизм понятен: раз произошло истощение факторов свертывания, то ничего больше, как поставить эти факторы свертывания с помощью свежезамороженной плазмы я не могу.

Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Лечение – это заслуга Баркагана и нашего Института. Недавно ушедший от нас Зиновий Соломонович Баркаган предложил лечение ДВС-синдрома свежезамороженной плазмой. Я не знаю источников этой работы, я не читал, и сколько ни спрашивал, все-таки он не претендовал на это открытие, но сегодня остановка любого кровотечения связана с массивными переливаниями свежезамороженной плазмы, которую мы получили, по крайней мере, ваш покорный слуга, из рук Зиновия Соломоновича Баркагана.

Терапевтическое общество, 27-12-06

Зиновий Соломонович Баркаган представляет собой совершенно необычную фигуру в нашем здравоохранении. ДВС-синдром - это тот процесс умирания, локальный или тотальный, который мы поняли по-настоящему только в последние годы, может быть 10-20 лет. Мы поняли, что заражение крови – это не инфекция, это инфекция плюс ДВС-синдром, а если минус ДВС, то это просто тяжелая инфекция. И терапия различна и прогноз различен. Вот эти два человека - Мария Семеновна и Зиновий Соломонович перевернули  наши представления о заражении крови, как просто о тяжелой инфекции.

Конечно, они работали в коллективе, Мария Семеновна на нашей кафедре все делала, потом она работала в Институте Склифосовского. Зиновий Соломонович все время работал вместе с нами, и мы никогда не чинились на тему, кто первый сказал «э». Мы.

Зиновий Соломонович перевернул наши представления о танатогенезе при острой массивной кровопотере. Не надо забывать, что мы в 8 раз обгоняли Западную Европу по смертности родильниц. И когда, схватившись за голову, в ужасе, я вышел с  доклада у Сороса, на котором  мне в лицо бросили эту страшную цифру, и понесся в Институт:

– Ребята, что происходит?!

Я же не знал этих цифр. Мы поняли, что, конечно, это жуткий  результат переливания «капля за каплю», непонимание ДВС-синдрома. Кровопотеря, шок, ДВС,  гипокоагуляционная фаза ДВС и дальше гибель. Мы открыли глаза на краш-синдром. Все, что мы сделали в Армении, - это мы сделали, понимая патогенез, и, если угодно, танатогенез, но его там не было в основном, по крайней мере, в руках наших специалистов. Краш-синдром – это капилляры, забитые обломками тканей.   Их видно вот так:  вы берете эту плазму, смотрите, - она мутная. Мутная – это значит, что в ней взвешенные частицы в десятки микрон. Просвет капилляра, извините, это до 4-х микрон, там эритроцит протискивается. Значит, капиллярное русло было забито этими обрывками тканей из размозженной, раздавленной конечности, омертвевающей. Мы использовали там плазмаферез и плазму, и ни одной ампутации, даже при открытых переломах двух костей голени. Это все – Баркаган.

Когда мы раскрывали патогенез малокровия, патогенез общей тяжелой интоксикации при хроническом нефрите разной этиологии, и особенно, конечно, хроническом гломерулонефрите – это хронический ДВС-синдром. И мы знали, как его лечить, и понимаем теперь. У нас совершенно другая клиника, другая смертность. Это все Зиновий Соломонович Баркаган или дискуссии с ним, споры с ним, разговоры с ним. Он работал здесь, в Барнауле он руководил филиалом нашего Центра. А до этого он был учеником Кассирского, ни одного дня не работая с Кассирским. Это не страшно, это не беда. Иосиф Абрамович его очень любил за глубину терапевтического мышления.

Зиновий Соломонович Баркаган - терапевт широкого профиля
Аудиозапись, 07-02-07

В истории медицины время от времени встречаются имена людей, которые олицетворяют собой и всей своей деятельностью целую эпоху в понимании механизма болезней и пути их лечения. Вот к таким фигурам относится Зиновий Соломонович. Он врач-терапевт с огромным стажем, 60-летним стажем работы, он начал работать вскоре после войны и вначале работал в клинике со своим отцом, потом работал в Душанбе, а потом приехал заведовать кафедрой терапии в Алтайский медицинский институт, где и проработал основную часть своей жизни. Зиновий Соломонович был терапевтом широченного профиля, он одинаково легко ориентировался и в гастроэнтерологии, и в кардиологии, если не ошибаюсь, ему первому принадлежит в нашей литературе описание своеобразной кардиалгии под названием синдрома Титце. Это несколько необычный перихондрит пожилого возраста, имитирующий в плохих глазах стенокардию.

Зиновий Соломонович для нас, конечно, связан с изучением системы свертывания крови, хотя не надо забывать, что пришел он к этому анализу системы свертывания через знакомство с укусами змей и ядами змей. Мы должны отлично понимать, что то переваривающее свойство слюны, которым знамениты все млекопитающие, оно находится в родстве с другими ступенями нашей эволюционной лестницы, поскольку предшественниками  млекопитающих были все-таки пресмыкающиеся. Это от динозавров пошли особи, которые согрели свою кровь, оторвали свой хвост от земли, а потом уже яйца метали в теплый песок, а потом высиживали эти яйца в своей утробе, хотя живорождение свойственно уже и некоторым пресмыкающимся. От этой переваривающей функции слюны легко перебросить мысленный мостик к эволюционно предшествующим ей ядам.   Заглотав мышку, гадюка переваривает её той ядовитой слюной, которую впрыснула в момент укуса, проглотила и спокойно лежит и ждет, не затрачивая никакой дополнительной энергию. Это все надо было свести воедино, в систему нарушения свертывания крови при укусе гюрзы и гадюк. Конечно, он изучал и кобр, однажды он был укушен коброй и панически боялся ввести себе сыворотку «антикобра», потому что боялся тяжелейшей аллергической реакции. Он знал, как выглядит это удушье, это ощущение нехватки воздуха после укуса змеи. Зиновий Соломонович не только знал, что при укусе гадюки или гюрзы наступает колоссальная порозность сосудов, и у человека происходит массивная кровопотеря, только не внешняя, а внутрь тканей, он страдает от тяжелого анемического синдрома при укусе гадюки или гюрзы. И Зиновий Соломонович предлагал методы борьбы, в частности, переливание эритроцитной массы. И он использовал яды змей для аналитической характеристики системы свертывания человека.

Конечно, важнейшая заслуга Зиновия Соломоновича это учение о диссеминированном внутрисосудистом свертывании крови. У этого синдрома есть автор – это Мария Семеновна Мачабели, описавшая его под названием тромбогеморрагический синдром. Но, как это часто бывает с открытиями, они не находят признания  в своем собственном отечестве, как не признают в своем отечестве и пророков. И мы о диссеминированном внутрисосудистом свертывании узнали больше из литературы на английском языке, чем на русском, а потом спохватились, что первооткрыватель-то живет у нас. Мы по-настоящему поняли этот синдром, когда Зиновий Соломонович предложил лечить его с помощью больших переливаний плазмы. Трудно сказать, сколько сотен тысяч, а может быть, и миллионов людей, думаю, что миллионов, обязаны своим спасением этому переливанию больших количеств плазмы. Каждый из нас помнит, как вела себя врачебная публика при кровотечении у лейкозного больного. Мы же цельную кровь переливали, и нам говорили опытные врачи, наблюдая наши действия: «Вы знаете, сколько вы перелили, столько же через час-два выльется, да еще больше». Но мы уныло продолжали эту тактику переливания крови в ответ на кровотечение. Пошло это еще с Первой мировой войны, кому-то это помогало, но чаще – нет. Но оставаться в бездействии было трудно.

Выяснилось, что не кровь надо переливать, не дефицит эритроцитов угрожает жизни больного, а угрожает нарушение свертывания, истощение системы свертывания, и что спасти может только массивное переливание плазмы. Это использовалось и в лечении раневых кровопотерь, травматических кровопотерь при дорожных авариях, и в кровотечении родильниц, и в операционных.  А уже потом мы поняли все вместе, что диссеминированное внутрисосудистое свертывание составляет суть заражения крови, что заражение крови - это не просто генерализованная инфекция, тяжелая инфекция, а это инфекция, связанная с  диссеминированным внутрисосудистым свертыванием, образованием микротромбов, зараженных агентом, вызвавшем сепсис. Потому болезнь и фатальна, если не применить огромных доз антибиотиков наряду с плазмой, а часто, наряду с плазмой и плазмаферезом, для нормализации системы свертывания у этого больного. И вот этот грандиозный конгломерат вопросов нарушения свертывания при заражении крови, неотрывно связан с именем Зиновия Соломоновича Баркагана.

Мы много работали вместе, и очень многое носило характер устных передач, поэтому я и не хотел бы говорить, где, кто, какая школа первая что сказала. То, что вождем советской свертологии был, безусловно, Зиновий Соломонович Баркаган, ни у кого никогда сомнений не вызывало. Более высокого авторитета в анализе патологий системы свертывания наша страна не знала, это абсолютно надежно. Вообще, представить себе человека. который возглавляет целую отрасль знания, это, конечно, много. Зиновий Соломонович и работал, и писал, но писать не любил. В нашей жизни есть эпизод, на который он жаловался. После серии лекций на Декаднике, а он всегда участвовал в апрельских Декадниках нашей Кафедры, я заманил его на дачу и, спрятав пальто, сказал:

– Пока вы не напишите книжку, вы отсюда не уйдете.

Он начал кричать, потом стал жаловаться, упрекал в бандитизме и так далее. Это не имеет сейчас никакого значения, потому что он тогда не написал книжку, он проваливал книжку. А без этой книжки его лекции оставались однодневками. Конечно, в глубине души он понимал, что этот истязатель и бандит, который заманил его в капкан, в конечном счете, где-то прав. Наутро он, наплевав на всех, позавтракал и сел, и, не отрываясь, дописал, выправил книжку, которая и вышла как руководство по патологии свертывания. Потом он писал в наших руководствах, писал много статей, но писал гораздо меньше, чем мог бы. Конечно, он был лекарь, всесторонний, широкий, прекрасно  знакомый и с ургентной кардиологией, и с обычной. Это интереснейший врач, врач-терапевт, никакой он не гематолог, не свертолог, это великий врач-терапевт, великий человек нашей эпохи. Каждый тяжелый раненый должен был бы вспомнить Зиновия Соломоновича Баркагана. Кровопотеря, кровотечение восстанавливаются, восполняются в первую очередь плазмой. И это – по Баркагану, а не по какому-то общепринятому методу лечения, это заслуга отечественной медицины, заслуга, которую сформировал Зиновий Соломонович Баркаган. И все, что делается на Западе в этом направлении, существенно отстает от того, что сделано в нашей стране. И вот имя этого великого человека теперь уходит в историю.

На смерть Баркагана
УК 27-12-06 DVD

Друзья, сегодня ночью умер Зиновий Соломонович Баркаган. Позвонили из Барнаула. Вы, конечно, все понимаете, какая это огромная утрата для нашей страны, да и для мира. Он  был крупнейший терапевт,  он занимался многими вопросами, в частности,  коагулологией и кардиологией. Да, терапевт, он и есть терапевт. Его заслуга в том, что мы ввели плазму в нашу лечебную тактику – при острых кровопотерях, при сепсисе, при шоке. Это перевернуло все в нашем понимании болезни, и, конечно, в исходах болезни. Он работал не один, но, наверное, более последовательных сотрудников и товарищей, и учеников, чем в нашем Центре, у него нигде не было. Мы подхватывали все из его работ, из наших совместных работ. Такое у меня в жизни было счастье. Я много работал параллельно с Юрием Ивановичем Лорие, и мы никогда не знали, кто что придумал. Больше осталось записанного за мной, потому что так получилось, я жил дольше, но я  всегда говорил, что это мы с Юрой Лорие. Также  с Зиновием Соломоновичем по диссеминированному внутрисосудистому свертыванию.

Зиновий Соломонович Баркаган это человек, который оставил не просто след, как принято говорить, он проложил дорогу во всей нашей внутренней медицине. В основе всех работ по ДВС, это ведь целое направление, лежат труды Баркагана. Потому что мы поняли, что такое септический шок –  узловой элемент это коагулологический конфликт, а не только эндотоксины, кинины. Коагулологический конфликт со свертыванием капиллярной и артериолярной крови. Отсюда расхождение швов, здесь каждое слово –  целая страница в хирургии. Такая же вещь с острой кровопотерей.

Зиновий Соломонович ушел. Вот такая вот трагедия под Новый год. Я вас прошу почтить память.  Жизнь продолжается, кому угодно верить в загробную жизнь, валяйте, но наша, атеистическая бесконечная жизнь, куда более красочная. Вот, ушел Зиновий Соломонович, а вы посмотрите на эту аудиторию, на эти молодые лица, ведь его жизнь продолжается в наших работах. Это гораздо интереснее, чем думать, что где-то там ангелы с крылышками меня подхватят и куда-то понесут. Нет, мы серьезные люди, материалисты, а жизнь серьезного человека бесконечна.

Юрий Иванович Лорие
Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Юрий Иванович перевел с французского книгу по иммуногематологии. На самом деле, это было создание советской иммуногематологии, потому что он не только классически перевел. Он ее внедрил, он ее разработал, это его докторская диссертация. Я с полной уверенностью могу его называть основателем советской иммуногематологии.

Заседание Общества, посвященное Лорие,  26-09-07

Юрия Ивановича нет уже 30 лет, мы собираемся, мы обсуждаем эту огромную фигуру в нашей жизни, и  в нашей гематологии, потому что Юрий Иванович, конечно, был гематологом. Юрий Иванович  сотрудничал с  Мясниковым в замечательном журнале «Вопросы сердечно-сосудистой патологии», он был одним из важнейших переводчиков, делал авторизованные переводы по проблеме. Когда Мясников умер, я позвонил Юре,- это твоя кафедра. Он говорит, - не, не, не, ты что, я гематолог. Я говорю, - ты сумасшедший, а не гематолог, ты же замечательный терапевт. Он сказал, - нет, нет,  я гематолог. Но это его оценка, а есть наша оценка. Я буду говорить об этом человека, который, вот, запечатлен всегда с улыбкой. Только это не американская улыбка вежливости, это Юрина улыбка, другая.

Юрий Иванович был секретарем редакции «Проблемы гематологии и переливания крови», он был не простым секретарем, это был человек, ведущий журнал. Главным редактором был Андрей Аркадьевич Багдасаров, заместителем редактора был Иосиф Абрамович Кассирский. Иосиф Абрамович  в номере всегда выверял литературный указатель на иностранных языках, остальное не читал, хотя, может быть, и  читал. Но он, как зам. редактора, следил, чтобы аксантегю, аксанграв, все было б на месте, хотя вообще-то после Лорие много не поправишь. А Лорие был фактическим редактором. Я сдал в журнал две статьи, которые мне казались очень важными, безусловно, это же мои статьи. Я их отдал сдуру подряд, через некоторое время получаю вместо двух одну, которая меньше каждой из них в отдельности. Я рассвирепел, схватил, стал смотреть, потом засопел, и на этом все закончилось, потому что Юра выбросил из нее все барахло, все пустословие, которое мне казалось вполне уместным. Такой был редактор. Юра вел журнал. И он был человеком, которого  Багдасаров боготворил, потому что Юра тащил всю литературную и клиническую часть. А ученым секретарем института был Анатолий Александрович Фром, он занимался научной частью.

Поскольку в  ЦОЛИПКе микроскопия была не в почете, и микроскоп не уважали, он, наплевав на все барьеры, приехал к нам на Кафедру, сел за будущий мой стол в коридоре, других не было, и стал у Деборы Абрамовны Левиной учиться морфологии. Две недели, как проклятый, сидел за морфологией. И он выучился морфологии. Я с ним много работал, Юра знал лейкозную морфологию. И он после этого публично посмел назвать себя учеником Кассирского. Это было ужасно. Дульцин-то не обиделся, у Дульцина с Кассирским были чудные отношения, а вся остальная шелупонь, она была взвинчена, как же так, мы - Кафедра. Кафедра никогда не враждовала ни с Дульциным, ни с Багдасаровым, это было смешно, на кафедре всего 8-10 человек, а тут тысяча, и вообще, зачем? Конечно, Кассирский был гематолог на три головы выше Андрея Аркадьевича Багдасарова, но Багдасаров был организатор службы крови в стране. Кассирский к этому никакого отношения не имел. Ты великий скрипач, но почему нужно конкурировать с Рихтером, он другой. И у нас никогда этой потребности не было, но это у нас, а у других было.

Есть редчайшая фотография, где понятно, какой Юрий Иванович Лорие, на самом деле. На ней у него нет ни улыбки, ни шутки, это серьезнейший ученый, и вот такого мыслительного напряжения больше на фотографиях нигде нет.

Иосиф Абрамович подарил Юре свою фотографию с надписью:

«Дорогому, любимому Юрию Ивановичу – самой яркой звезде на гематологическом небосклоне. Великому таланту и эрудиту, человеку большой культуры, в общем, из эпохи Возрождения». Вот это Кассирский – Лорие. Я этой надписью хотел бы сказать немножко больше, чем здесь значится. Тогда была дружба между исследователями, мы друг друга не просто уважали, помогали друг другу, радовались успехам. Кассирский почти на руках носил Юру, хотя какое к нему Лорие имел отношение? Абсолютно никакого, совершенно посторонний, чужой ученик. Нет, нет, вот, что он ему написал.

Дальше я хотел вам рассказать, что все, что я вам говорил о Лорие, на самом деле, не Лорие. Лорие был другой, он был необыкновенно образованный, фантастически жизнерадостный, остроумный. Один народный артист Советского Союза, артист МХАТа сказал:

- Вы знаете, я привык вести стол, но вот, мы сидим, все меня слушают, все хохочут, все хорошо. Открывается дверь, входит невысокий человек в не очень отглаженных брюках, и делает только один жест, он передернул штаны и подтянул. После этого меня за столом больше не было.

Однажды снимали мы фильм по трансплантации костного мозга при острой лучевой болезни, я снимал, как режиссер,  и в порядке служебного подхалимажа,  ввел туда Анатолия Ефимовича Киселева, он был уже в это время директор, Багдасаров умер. И Юра Лорие на одном из собраний, когда входил Киселев, представил, - народный артист Советского Союза Анатолий Киселев. Ну, в общем, это обошлось ему достаточно дорого, за все увеселения, которые Юра себе позволял, он оказался в Институте онкологии. Я не могу, да, и не нужно говорить, каким образом его спустили с лестницы в этом институте, но это обычная история с обычными выходами в практику. Он был очень яркой личностью и был замечательным терапевтом. Это, конечно, действовало на нервы. И  очень остроумный человек, это просто вызывало заворот кишок у окружающих. А вот Блохин был из другой категории, он собирал таланты, Блохин не боялся, и он пригласил Юру работать к себе.

Иосиф Львович Чертков
УК 20-10-05

Чертков Иосиф Львович. В 1973 году два веселых человека – Ося Чертков и ваш покорный слуга – написали статью по современной схеме кроветворения со стволовой клеткой. Мы ввели понятие лимфоидные клетки в миелограмму, вместо лимфоцитов лимфоидная клетка. Этих лимфоидных клеток, когда смазанное ядро – «горы и долины», грубые такие глыбы – это лимфоциты, а если смазанное, гомогенное, а черт ее знает, кто. Это место, где цитология не дает ответа на вопрос, какая клетка. Это вызвало очень бурную реакцию. Эта схема на много лет опережала то, что без всяких ссылок потом издали за рубежом. И выдающуюся роль в этой работе играл  Иосиф Львович. Его вспоминают, недавно был доклад Володи Смирнова, он говорил: « Мы живем  в эпоху, когда работали Максимов, Чертков и Фриденштейн».

УК 19-05-05
А.И. –.  …среди той дикой брехни, которая вращается в мире по поводу стволовых клеток, всего несколько человек могут говорить правду, остальные просто врут. Я внимательно слушал доклад академика Никольского, академика Смирнова. Володя Смирнов, как мог, все сглаживал, конечно, но я бы на его месте не стал выступать рядом с Чертковым, потому что, это все равно, что я пойду петь рядом с Лемешевым, я что-то, конечно, изображу, но лучше этого не делать. Это когда-то Собинов, он гениальный певец, но он пел в «Демоне» с Шаляпиным, в антракте он подошел и сказал в сердцах:  «Знаешь, Федя, пел бы ты все партии один!» Ну, конечно, с Шаляпиным петь – хорошенькое удовольствие.
Савченко -  Я слышал практически все выступления, и вот  выступление Иосифа Львовича, – у меня было ощущение, что великий исследователь рассказал о том, чем он занимался всю жизнь. И факты были настолько безотбойные и так просто изложенные, что не было ни у кого по этому поводу вопросов. К сожалению, академики, все равно хотят слышать то, что хотят слышать.
А.И. – Академики – люди. Ничего страшного. Я вам могу сказать, реакция убийственная. Они говорят все одинаково, – после Черткова там делать нечего. Вот и все. Я немного слышал подобных рецензий. Но они говорят еще хуже, конечно. Потому что дают оценку Академии в целом. Но это уже не обязательно. Люди, люди. Думаете, в Академию проходят ведущие ученые? Это не так. Проходят пробойные люди. В значительной мере административно-нагруженные люди. Не бездарные, нет, так не выйдет. Но, конечно, это все серьезные вещи, и клинический материал. Понимаете, что бы там ни говорили, но Чертков и Фриденштейн, я ведь все эти работы знаю, органные-то культуры вместе делали, и я их всех просмотрел сам, и вляпался там, когда перепутал базофилы с эозинофилами, они были дико похожи. Я потом оговорился, написал, что это была ошибка, но когда у вас цитоплазма забита зернами, на ранних стадиях созревания клеток, это культуральные клетки, им трудно давать имена нормальных ростков кроветворения. Все эти работы  рождались на базе клиники. И раскручивалась эта вся работа, потому что мы в Биофизике сидели и лучевых больных лечили.

Памяти И.Л. Черткова,  23-03-09

Дорогие друзья, товарищи, мы сегодня прощаемся с Осей Чертковым, с Иосифом Львовичем Чертковым – моим другом, соавтором, соратником. Мне даже трудно охватить диапазон наших интересов. Конечно, Ося Чертков – это современная схема кроветворения. Я просто должен напоминать, что наше схема кроветворения была опубликована в 1973 году. Все, что было на Западе, было потом, и это принципиально. Вся наша работа по лейкозам, так или иначе зациклена на эту схему кроветворения, на понимание роли стволовых клеток и их гетерогенности - и в развитии лейкозов, и в формировании программ лечения. Когда мне пришлось работать в Институте Биофизики, заниматься острой лучевой болезнью, главным консультантом, неофициальным, был Ося Чертков. У него были прекрасные руки, Оська мог в чистом пиджаке, белой рубашке чинить мотор автомобиля и не запачкаться. И поэтому, когда пришлось заниматься организацией ведения больных в глубочайшем агранулоцитозе, устройством палат, консультации с Чертковым играли важнейшую роль. Он был вдумчив, готов решать прикладные вопросы, не оглядываясь никуда. Где вы видели биологов, готовых окунуться в прикладную медицину, сохраняя уровень биологического понимания и онкогенеза, и всей системы кроветворения?

Людей такого ранга у нас в биологии, в медицине не было, и нет. Он дружил, и мы вместе дружили с Фриденштейном. Александр Яковлевич Фриденштейн - один из основателей работ по стволовым мезенхимальным клеткам, по фибробластам. Работали вместе и он, и Чертков, часто работы выходили за двумя фамилиями, иногда за одной, но они перекрещивались, и всегда очень трудно сказать, кто первый сказал «Э», и какова роль первого автора.

Кроме всего прочего Ося Чертков – гражданин. Когда в этом Институте начались работы по трансплантации костного мозга, сегодня никто этого не помнит, то ведь пересаживали и подбирали пару донор – реципиент по антигенам  гранулоцитов, и когда Ося сказал, что это ошибка, и рассказал о правильном подходе, была организована его травля. Нам пришлось вместе с Фриденштейном являться на Ученый Совет и объяснять всю дебильность подбора по гранулоцитам. Его тогда чуть не выгнали из Института. Вообще, на моей памяти, ему несколько раз приходилось почти вылетать из Института. Почему? Ну, слишком велик был отрыв этого человека от массы научных работников. Кроме того, конечно, острый язык. Не всегда он был прав в своих резкостях, хотя по существу прав, но по форме – обижать стариков было необязательно. Это никогда не прощается.

Кто заменит Оську? Мне трудно сейчас говорить об этом. Мне, конечно, никто его не заменит, но это уже другой вопрос. Ося Чертков один из ярких представителей семинара Гельфанда. Я много рассказывал об этом, но надо помнить, что в составе Биологического Отделения Академии наук России добрая половина это выходцы семинара Гельфанда. Как Оська оказался не в Академии? Я могу рассказать, детали неважны. Он презирал звания, чины, и когда появилась вакансия, ему сказали, - ну, какого же черта, он ответил очень резко, - я с этим говном соревноваться не буду. Сколько мы его ни ругали, подать заявление отказался. А в Академии надо подавать, туда не выбирают по уму и знаниям. Но, конечно, он давным-давно академик и медицинской и большой Академии, а это неважно, получал он эту должность или не получал. Полно крупнейших врачей и деятелей медицины, которые никогда к Академии не приближались.

От нас уходит замечательный человек – и гражданин и ученый. И может быть, я на первом месте все-таки ставлю - гражданин. Нам довелось жить в условиях террора, ну что же, мы же не согнулись, мы туда не примкнули. Вы можете себе представить, чтобы Оська на собраниях облизывал какого-нибудь вождя? Это исключено. Вожди были, вожди будут, но гражданам страны надо брать пример с тех кто, не стоял на коленях. Ося Чертков из этих людей.

Прощай, дорогой друг.

Он уходит от нас, но ребята, не смейте писать статьи, не ссылаясь на Черткова. Это стыдно, это недопустимо. Память о нем - в ваших работах. Сам образ мышления этого человека, его рассуждения, его логика – это не уйдет ни с годами, ни с десятилетиями. Это принципиальные заслуги крупного ученого, каким был и остается Иосиф Львович Чертков.

Марина Бриллиант
Аудиозапись, СПб, 15-09-06

Лучшая часть моей жизнь на работе прошла вместе с Мариной Давыдовной Бриллиант. Я был ассистентом, пришел на работу, а одна  замечательная женщина – сотрудник Георгия Валерьяновича Дервиза в Институте гематологии, она мне как-то говорит:

– Андрей Иванович, я хочу вам представить дочь моей подруги, очень хорошую девочку, посмотрите на нее. По-моему, это друг на всю жизнь.

Приходит на Кафедру очень застенчивая, затурканная девочка, которая работает врачом старта на аэродроме. Старт ночью, она выявляет больных пилотов, пьяные – через одного. А после врачевания старта она приходит и ведет больных. В общем, вся жизнь прошла вместе, и мы честно делили все научные работы.

Марина Давидовна страдала той же бедой, что и Иосиф Абрамович Кассирский, она всех тяжелых больных знала. И при ней спрашивать, какой цитоз у больного с менингитом было не нужно, это было бы по ходу доклада, легкой вставочкой сделано:  цитоз снизился, цитоз не снизился. Марина – выдающееся явление в нашей гематологии, мы ей очень многим обязаны. У меня была ее голова вместо моей. Когда ее не стало, я утонул.

Начали лечить лейкозы мы с Мариной Бриллиант
Памяти Кассирского, 18-04-06

На Кафедру я пришел в сентябре, она была мне завещана, особо никто и не сомневался, потому что Иосиф Абрамович при жизни, задолго до этого сказал, кому он передает Кафедру. Вернулась на Кафедру и Марина Давидовна. Мы решили, что надо те знания, которыми мы овладели в институте Биофизики, тиражировать, потому что мы с Мариной пришли на Кафедру другими людьми. Мы же ушли с Кафедры в институт Биофизики, и пока я там семь лет работал, мы нагребли колоссальный опыт лечения острой лучевой болезни, а это школа, не имеющая себе равных. И мы там начали лечить острый лейкоз, впервые в нашей стране начали – острый лимфобластный лейкоз детей. И когда пришли на Кафедру к своим друзьям, почти родным, на нас смотрели вот такими глазами и, в общем, конечно, хмыкали. И говорили:  «Ну, Андрей Иванович, все-таки, вы клиницист, как же так, вы при остром лейкозе здоровой девочке эндолюмбально вводите препараты».

УК 24-02-05

Мы копировали франко-американские достижения в лечении острого лимфобластного лейкоза детей с опозданием в два года. Когда мы с Мариной вылечили первый острый лейкоз, орали, не на меня, правда, а на Менделеева. Орали, что мы наймиты американского империализма, что это вранье всё от начала до конца. Вы думаете, это был месяц, два, год, два? Это длилось несколько лет, педиатры категорически не принимали терапию острого лимфобластного лейкоза  детей.

И пришлось, конечно, ругаться, но, в общем, мы это всё  сделали. Но Кафедра стала другой. Тогда мы поняли, что надо тиражировать, надо отдавать стране, и организовали Декадники, вот как они появились. Идеологом Декадников всегда была Марина Давидовна. Она перестала ходить на Декадник за четыре дня до смерти. У нее уже были метастазы в мозг, но ясность ума сохранялась. Четыре дня, и она умерла.

Курсантам, 10-09-06

Когда мы сюда пришли – маленький десант с Кафедры Кассирского был высажен. Четырех-, пятиместные палаты, пахнущий сортир посреди коридора со средневековым кафелем, разговорчики о том, что все это безнадежно. Не было послеоперационной реанимации, больные приходили в себя в предоперационной. Все убрали, все сделали. Тромбоцитов не было, сейчас ежедневно мы переливаем до 200 доз тромбоцитов. Как, где?

– Вы, что, Воробьев, не знаете, что долларов в стране нет?

– Знаем, у вас нет, а у меня есть.

– Как?

Вот так, или убирайся отсюда вон или работай. И стонут, не стонут, назвался груздем, давай в кузов, никаких. Или гематология, или халтура. Другого не дано.

Памяти Марины Давыдовны Бриллиант, декадник 1999

Сегодня у нас день памяти Марины Давыдовны Бриллиант. Пока еще большинство сидящих в зале  знает, о ком идет  речь, хотя, конечно, наступят времена, когда мы, или не мы будем говорить о людях ушедших, и никто не будет представлять себе, о ком это. Когда говоришь о Зинаиде Виссарионовне Ермольевой, то половина слушателей не знает, что она сделала, хотя все это история страны.

Марина Давыдовна Бриллиант играла совершенно выдающуюся роль в жизни нашей Кафедры, и только под занавес стала старшим научным сотрудником. Так была построена ее  жизнь, все внешнее было ей неинтересно. Когда умер Высоцкий, выяснилось, что он никакой не заслуженный, а просто артист, поэт, бард. Лучшие из нас не дослуживаются до чинов.

Но на протяжении десятилетий все работы Кафедры, так или иначе, замыкались на Марину Давыдовну. Марина Давыдовна приучила нас к точности, к абсолютной ответственности и  надежности. Кафедра была  целостным организмом, это была одна семья, в которой ругались, хлопали дверьми, но никогда не писали доносов, и если ссорились, то только по поводу работы. А от Марины Давыдовны исходило сияние самоотверженности.

У Марины Давыдовны работа начиналась с половины седьмого утра, она приезжала с поварами на первом автобусе, идущем к больнице МПС от метро Сокольники. Всех своих больных и всех сложных больных трех отделений Марина смотрела до начала утренней конференции. Дальше - утренняя конференция, которую надо обеспечить, лекции, занятия и бесконечные консультации внутри и за пределами нашей больницы. Консультации - со всей страны. Смотрели мы обычно больных вместе, или она сначала, потом я, или только она.  Конечно, она смотрела гораздо больше меня, но у нас был общий кабинет и общая работа. Через сколько бы лет больной ни пришел - она его помнила,  не только потому, что у неё была феноменальная память, а потому что каждый больной входил в её душу, в её жизнь. Когда надо было писать книги, все  держалось в голове Марины Давыдовны и все делалось её энергией. Мы с ней вместе писали очень много. Писарем был я, а индуктором была Марина Давыдовна. Первоначальный текст её, потом мой, потом опять её. Мне трудно сказать,  какого рода соавторство было, потому что мы очень многое обсуждали, прежде чем написать. Декадники, опять я не буду говорить, чья инициатива, потому что всё решалось вместе. Но она их запустила в жизнь, на  первом Декаднике было около 70 человек,  потом 200, и скоро 340. Все это держалось на Марине. Я был  «министром  иностранных дел», а Марина Давыдовна – «министром внутренних дел».

Марина Давыдовна - замечательный человек, выдающийся врач и очень интересный исследователь. Ее работы по эритроцитам,  по лейкозам, по опухолевой прогрессии были на таком высоком интеллектуальном уровне, что их пока никто не продолжил. Утешением служит только то, что между Яновским, работавшим в  конце 19-го, в  начале 20-го века, и нашими работами, продолжившими его, прошли десятилетия. Маринины работы, может быть, отлеживаются, но мимо них не пройдут.

Декадник возник оттого, что люди знающие, она, в частности, не могли держать эти знания в себе и не делиться с окружающими. Как проповедники, пророки древние. Если вы читаете Библию, вы знаете, что их всегда бьют камнями. Они не могут молчать, они умнее толпы, они хотят выйти и рассказать.

Марина – это целая эпоха в гематологии, драгоценная для людей самоотверженных, людей, отдающих свои силы, душу служению своему народу. У нас впереди, это мое личное убеждение, светлая жизнь, потому что были, есть и, конечно, будут такие люди как Марина Давыдовна Бриллиант.  Вот что я хотел вам сказать,  потому что Декадники - имени  Марины Бриллиант.

Начало - детский лимфобластный лейкоз
УК 17-01-06 DVD

Как мы начинали работать? Все первые работы по острому лейкозу выполнены бригадой, которая работала с острой лучевой болезнью. Сначала мы научились вылечивать острую лучевую. По зарубежной статистике при дозе 400 рад 50% летальных исходов, при 600 рад – 100%. Наша статистика – ноль смертей при 400 радах. Ноль. Считать мы умели, как мы умели, никто не умел. Это серьезная вещь, но это колоссальная организация. Это свой специалист по ротовой полости, своя антибиотическая лаборатория, своя микробиология, все идеально. Конечно, полная стерильность, дисциплина железная в стационаре. Я приходил после всех заседаний, это Биофизика, это атомный проект, это тяжелая административная работа. И вечером, иногда иду в палату усталый, измученный, 7 часов, и тыкаюсь в палату. Нянька сзади за халат – раз, – Андрей Иванович, нельзя, оденьтесь. И вот, когда мы это отработали, то приступили к лечению острого лимфобластного лейкоза детей по протоколам, опубликованным американцами и Бернаром. Нам нужны были стерильность и антибиотическое обеспечение. Потом к этому присоединились обязательные тромбоциты, а потом голод при некротической энтеропатии.. Это мы изобрели.  Голод, полный голод снимает смертность от некротической энтеропатии, а она была высока, она исчислялась 20-30%. Ноль потерь от некротической энтеропатии только на голоде.  Потом уже в ГНЦ  диализ, потому что  значительная часть больных теряет почки. Временно, но теряет. Без диализа я не могу работать на высоких дозах метотрексата, он нефротоксичен. Конечно, тяжелые геморрагические диатезы – на плазме. Мы уже перестали об этом говорить, потому что геморрагический диатез, как следствие повреждения мегакариоцитарного ростка и слизистых, он перестал быть нашим бичом, это автоматически снимается. Следующий вопрос – тяжелейшие электролитные нарушения. Гипокалиемическая смерть при поражении кишечника, то же самое – при быстром распаде опухоли. Каждый этап требует своего подхода. Но принципиально то, что  опухоль  это не название, это  процесс. Есть доброкачественные опухоли – одна терапия. Есть злокачественные опухоли – другой подход. Радикальный подход в доброкачественных опухолях появился только с гливеком, и мы еще не знаем, действительно появился или нет... Правда, с волосато-клеточным лейкозом на a-интерфероне, на цитостатиках мы получали полное полную ремиссию. Изредка получается что-то при хроническом лимфолейкозе не флюдаре, но это очень хлипко.

Цитология - дополнительная точка опоры
Лекция «Опухолевая прогрессия», 01-11-05

Давайте договоримся:  цитологическая параллель гистологическому исследованию – это наше с вами достижение, это отечественная медицина. Может быть, в значительной мере эта отечественная медицина идет по стопам старой немецкой морфологии, но немецкая морфология была после 1933-го года ликвидирована. И это очень ярко представлено в атласе Штоба: откройте его, и вы увидите мазочки крови, где эритроциты лежат кучами. За это голову оторвал бы морфолог до 1933-го года, потому что эритроциты должны лежать врозь. Плата за тиранию. Зачем я вспомнил цитологию? Вот нам говорят, что количество гистологических ошибок в диагностике опухолей лимфатической системы около 17% - на Западе. То, что я считал у себя дома – 25%. Я брал идеальное учреждение, которое консультировало свои препараты в Онкоцентре и у Франка. Значит, в двух ведущих диагностических центрах консультировались препараты лимфатической опухоли. Я поправлял их в 25% случаев. Каким образом? Может быть, я наврал? Извините, у меня этой возможности нет. Если я наврал, больной умрет. Ни одной смерти. Почему? Потому что, зная гистологию, я смотрел на эти клетки. И там, где гистология захлебывалась, выручала цитология. Ну, и между нами говоря, выручала клиническая картина.

Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Мы наследники великого научного прошлого нашей страны, и от нас зависит, сохраним ли мы эти достижения, сумеем ли передать следующим поколениям то, чем мы воспользовались сами.

Портретная галерея - физиологи, врачи
Пирогов
УК 10-09-04

Пирогов все написал в письмах к жене, он не трактат писал. Он написал, что вокруг бездарность, что Россия войну проиграла, что с этими людьми ни воевать, ни делать ничего нельзя. Пирогов, он же на фронте был никто, посторонний, но из-за своего гигантского авторитета был руководителем медицинской службы. У него чина не было никакого, назначения никакого, он добровольцем приехал. Но это же Пирогов, он моментально возглавляет всю пирамиду. И пишет жене, и в этих письмах изложена военно-полевая доктрина. Эту доктрину подхватили по-настоящему через сто лет. Но в письме Пирогова это написано. Он пишет: это бесполезно, я ничего не могу сделать, все пойдет прахом, может быть, моя страна через сто лет этим воспользуется. Надо было быть гением Пирогова, чтобы просчитать на сто лет вперед. Он это писал в 1855-ом, в 1856-ом годах.

«Беслан и краш-синдром», 02-03-05

Больные с тяжелой полиорганной патологией, которая обусловлена диссеминированным внутрисосудистым свертыванием, очень подвержены инфицированию, которое в воздухе носится. Это описано по настоящему у Николая Ивановича Пирогова, когда микробиологии еще не было, Кох только родился, Николай Иванович задает себе вопрос, что ж это происходит, вот я вчера оперировал старого еврея у него в избе, сделал ему там полостную операцию. (На фронте он полостных операций не делал). Положили его на солому, через три дня он встал и выздоровел. А у меня в госпитале ерундовые операции заканчиваются горячкой и смертью. В чем же дело? Это госпитальная инфекция. Хотя Пирогов о госпитальной инфекции ничего не знал. Но он считал, что внутригоспитальная катастрофа связана с неким сгущением пациентов, конечно, и с особенностями передачи чего-то от кого-то. Я это говорю, потому что у него это так красочно и просто описано, что только прибавить слово микроб, и все станет на абсолютно современные рельсы.

Пирогов: помощь надо оказывать всем – своим, врагам
УК 18-07-07 DVD

Меня спросили:

– Ничего, что больная из Белоруссии?

Да чтоб мы сдохли, если будем замечать, кто чей подданный. Между прочим, товарищ молодежь, вы помните, что по этому поводу говорил Николай Иванович Пирогов? Не помните, а он говорил следующее, - не дай бог, чтобы кто-то посмел обвинить нас в том, что мы, оказывая помощь на поле боя, выделяли своих супротив врагов. Они оказывали помощь в севастопольскую страду одинаково французам с англичанами и русским. Одинаково. Его письма легли в основу доктрины организации военно-полевой помощи Советского Союза. Это письма жене. Он говорил, что бездарное командование, войну мы проиграли, но, может быть, мои записки лет через 100 моей Родине пригодятся. Они и пригодились через 90 лет.  Там каждое слово на вес золота.

Сеченов
Морфологическое занятие, 25-01-07

О Сеченове И.И. Мечников сказал, – в наших Палестинах, что ни татарин, вылитый Иван Михайлович. У него есть тюркская кровь, она очень ярко выражена. Это абсолютно гениальный человек, из физиологов гений он. Его «Рефлексы головного мозга» это какая-то фантастика, все-таки это середина 19-го века.

УК 20-05-05

Сеченову предложили подать в Академию. Он говорит:

– Нет, вот господин Рихтер, он гораздо сильнее меня.

– Иван Михайлович,  этой немчуры в Академии хватает, нельзя так.

– Что, чтобы я, русский интеллигент подал в Академию, потому что представитель нации, меня учившей, вам не нравится, чтобы я пересек дорогу человеку, которому я обязан всем. Не будет этого.

Так его в Академию и не выбрали. В Академии он не состоял, точнее, много позже стал «почетным» академиком.

Сеченов, Боткин
Декадник, 12-04-99

Я  хотел бы начать с  цитаты из  работы  Ивана Михайловича Сеченова. Я уже как-то рассказывал, что было два друга, действительно друзья. Иван Михайлович Сеченов и  Сергей Петрович Боткин  учились на одном курсе медицинского факультета Московского университета. Оба демонстрировали выдающиеся таланты, и оба в связи с этим были посланы за границу. Боткин был не шокирован, а  окрылен материальным субстратом болезни, о котором впервые узнал  в Германии от Вирхова.  Топоров, профессор терапии, который учил Сеченова и Боткина, не признавал  ни градусников, ни микроскопов – вот уровень образования, отталкиваясь от которого два выдающихся сына страны отправились в Германию. Боткин вернулся с клеточной патологией и функциональной диагностикой, а потом, и очень быстро, с функциональной гематологией, которую он запустил через Михаила Владимировича Яновского. А Сеченов приехал с электрофизиологией, которую он освоил у Карла Людвига,  и в свою очередь стал основателем электрофизиологии  в нашей стране, а по продвинутости, может быть, и в мире. И вот они, разговаривая между собой о будущем патологии, вдруг обнаружили полное расхождение. Сергей Петрович Боткин видел будущее медицины в клеточном анализе, в клеточном субстрате патологии. Сеченов выслушал и написал, что клеточка не более чем внешняя среда источника патологии, а суть патологии молекулярная. Боткин не понял. Видимо спор был жарким, и тогда Боткин сказал  Сеченову:

– Тот, кто путает конец и начало, у того в голове не мозги, а мочало.

И они перестали разговаривать. Мирил их тот же венский патофизиолог Людвиг. Он им написал письма о том, что два выдающихся сына этого народа не могут быть в ссоре. Но они друг друга не понимали. Вернее, Боткин не понимал Сеченова, а Сеченов все понимал. Он понимал, что клетка не сама по себе больна, в ней болен некий субстрат. Пройдет много-много лет, ну немножко меньше столетия, прежде чем Полинг откроет  молекулярный  материальный субстрат серповидной клеточной анемии, и начнется эпоха молекулярной патологии. Предсказана, продумана она была Иваном Михайловичем Сеченовым.

От редактора:

Надо отметить, что любовь АИ к Сеченову мешает ему признать очевидную правоту Боткина. Я имею в виду не мочало, а клеточный субстрат болезни, которым АИ всю жизнь с таким успехом занимался. Именно клетка больна сама по себе – а молекула, она не бывает правильная или неправильная, пока не принимает участие в работе живой клетки.

Коротков, Федоров, Яновский
УК 16-12-99

Коротков, который придумал измерение артериального давления, был ординатором у Сергея Петровича Федорова, был такой уролог, лейб-медик. О нем написано у Александра Бека, в повести “Бриллиантовая рука”. Там описывается, как он оперирует Григория Константиновича Орджоникидзе по поводу туберкулеза почки, открывает, (помните, что никаких УЗИ, никаких контрастных исследований не было), держит почку в руках, ему говорят, посмотрите, - она здоровая. Он отсекает почку, все в ужасе. ”Науке надо верить”,  - и рассекает почку, а там туберкулезная каверна. Федорова слегка посадили, поскольку он лейб-медик был, Николай Николаевич Еланский, его ученик, хлопотал, вытаскивал. Нас Еланский учил, читал лекции. Огромного роста, двухметровый хирург.

Когда раненные были очень тяжелы, Коротков начинал выслушивать нулевой тон. Он проаускультировал больного и услышал, что на лучевой артерии у него без всяких дополнений выслушивается тон. Дети дают нулевой тон и при инфекции, когда у них падает тонус сосудов, он бывает и при гипертиреозе. Удар каждой систолы падает в пустой сосуд, потому что в диастоле нулевое давление. Коротков на это обратил внимание. Потом обратился к Яновскому, они работали вместе, и тот предложил измерять таким образом артериальное давление. Деталей этих взаимоотношений я не знаю, потому что Яновский немедленно ушел в тень.

Московское Общество терапевтов. Евгений Владиславович Гембицкий
Евгений Владиславович Гембицкий, 15-05-2000

Я бы хотел рассказать о той стороне жизни Евгения Владиславовича Гембицкого, которая в научных биографиях обычно остается в стороне, которую не занесешь в список научных трудов - это его работа в Московском Обществе терапевтов. Именно Евгений Владиславович Гембицкий напомнил нам всем, когда и зачем создавалось московское Общество терапевтов. Оно было создано в 1875-ом году и “его целью было способствовать развитию научно-практической медицины совокупною деятельностью врачей”. На заседаниях Общества из разрозненного опыта отдельных исследователей составлялось целостное представление о патологии. Обсуждения на Обществе позволяли поднять уровень помощи людям благодаря коллективному опыту.

Евгений Владиславович рассказал о том, как зарождалось Общество, кто были его председатели. Он рассказал о традиции долгого председательствования. Василий Дмитриевич Шервинский возглавлял Общество 25 лет, Максим Петрович Кончаловский - 14 лет, Владимир Никитич Виноградов – 15 лет, Владимир Харитонович Василенко – 18 лет. Так было принято.  Наверное, это имело свой смысл, чтобы не превращать Общество в собрание мелькающих докладчиков, которые рассказывают последние литературные достижения, но не обобщают опыт своих коллег, не возвышаются вместе с ними над тем уровнем знаний, который присущ моменту.

В Московском Обществе терапевтов проводились Боткинские чтения, посвященные памяти Сергея Петровича Боткина. Евгений Владиславович выступал в течение последних 10 лет с докладами о Боткинском наследии. Это не были чисто исторические доклады, речь шла о развитии тех работ, которые проводились во времена Боткина,  об истории становления нашей медицины в трудах Сергея Петровича, Сергея Сергеевича, Евгения Сергеевича Боткиных и связанных с ними терапевтов. Евгений Владиславович рассказывал не просто историю медицины, он всегда обрисовывал  обстановку, в которой жили эти люди: семья Боткина, его братья, их связь с культурой страны, с её музыкальным миром, с художниками. И перед нами возникала панорама величайшего достижения человечества – русской культуры 19-го века. Иногда это принято называть Золотым веком, на смену которому пришел Серебряный век.

Вряд ли стоит раздавать ярлыки, ордена и медали прошлому. Надо думать, что это подразделение очень неточное. Потому что великий всплеск культуры, который мы знаем как наследие художественное, поэтическое, музыкальное, инженерное и научное в самом широком смысле, которое было присуще 19-му веку, невозможно связывать только с отдельными именами лучших сынов и дочерей. Подъем  культуры связан с приходом талантов из деревень, из разночинной среды. Высшие эшелоны российского интеллекта – это  люди из простого народа и из дворянской интеллигенции. От декабристов и дальше пошел непрерывный рост российской культуры. И в нем огромное место занимала медицина, социальные вопросы здравоохранения.

Наше Общество посвящало доклады не только деятелям терапии. Были доклады об Иване Михайловиче Сеченове. Конечно, много говорилось о связях Сергея Петровича Боткина и с Сеченовым, и с Дмитрием Ивановичем Менделеевым, и, конечно, с “Могучей кучкой”, с Бородиным, прежде всего. Ведь это было время  тесных личных связей, они были друзьями. Мусоргский, Бородин, который был не только химиком, но еще и терапевтом, Кюи, Римский-Корсаков – с одной стороны,  и Боткин, Сеченов, Мечников, Менделеев – с другой стороны. И всё это вместе: половецкие танцы Бородина и первый органический синтез того же Бородина, который заведовал поначалу терапевтическим отделением Военно-Медицинской Академии.

Это все вошло в нашу жизнь, несмотря на многочисленные попытки расколоть историю России на историю до и после17-го года. Ведь духовная жизнь человека всегда была, есть и будет гораздо шире его узкопрофессиональных знаний и чисто профессиональных утилитарных интересов. Евгений Владиславович не выступал с концертами, но благодаря своему литературному и ораторскому таланту он рассказал нам всю эту историю. Списки его научных трудов существуют, он получал профессорское звание, он проходил в Академию. А вот того, что Евгений Владиславович был носителем культуры в нашем медицинском мире, этого же никто не будет знать по прошествии нескольких лет, а жаль. Поэтому мне и хотелось рассказать о том, кем был Евгений Владиславович, пусть только для московских терапевтов. Хотя волны от талантливого рассказа всегда расходятся далеко за пределы аудитории, они остаются в рассказах свидетелей, очевидцев, и, главное, сохраняют непрерывной нить культурных связей, доставшихся нам от золотого 19-го века и перешедших, конечно, в наши времена. Все попытки рвать, ломать, противопоставлять никогда не были свойственны Евгению Владиславовичу. Они бессмысленны, они исходят от ограниченных людей, которым всегда что-то мешает, которые ищут, как объяснить свое бездействие внешними, так называемыми объективными обстоятельствами. Очень приятно, что та атмосфера дружелюбия, доверия, которая присутствовала во всех докладах Евгения Владиславовича, прошла сквозь нашу жизнь и заставляет нас придерживаться тех же традиций.

У нас есть одно завещание: “Спешите делать добро” – Федор Петрович Гааз, мы и должны следовать этому правилу. Можно вспомнить эти его золотые слова и его подвижничество, а можно вспомнить тот кошмар, тот ужас, в котором он работал, внедряя кандалы – гаазовские облегченные кандалы. Найдется какой-нибудь ханжа, который скажет: “Ничего себе, прославился кандалами”. Нет, он работал в той жизни, которая ему досталась. Надо было облегчать кандалы, а просто их снять он не мог, а вот прут, который современному поколению непонятен, он убрал. Каждое время диктует свои условия борьбы за лучшую жизнь. Евгений Владиславович решал эти проблемы так, как он мог, с присущим ему талантом, с присущей ему любовью к людям,  к своей профессии, огромной любовью к своей родине.

Павлов
УК 08-10-04

У Павлова был строптивый характер, нехороший характер, с точки зрения начальства. Он не стеснялся бить начальство по морде. В 30-ые годы, когда начался террор, он написал наверх: «Что вы делаете! Что вы творите!». Ну, конечно, вы скажите, Павлов, Нобелевский лауреат, ему можно. Тот, кто не помнит эти годы, еще так может говорить, а кто помнит – это была большая смелость. Он это говорил и раньше, и потом. Но в 1936-ом он уже умер. Павлов говорил и отстаивал интересы науки со свойственным ему упрямством, со свойственной ему доказательностью. Я читал это письмо. Оно ужасное по резкости тона. А что такого, он за кого борется? Он за эту страну борется. Как иначе-то?

Туркестанский Университет
Лекция «Сепсис», 09-09-06

1919-ый год, Ташкент отрезан басмачами, Колчаком, а в Ташкенте создается Туркестанский Университет, там через несколько лет благодаря Александру Николаевичу Крюкову родилась советская гематология. Не в Москве, а в Ташкенте. Это первое, а второе, в том же Ташкенте родилась идея уничтожения малярии, и с полной реализацией - на 100%. В Москве малярия была и в 38-ом году, и в 39-ом, а там - нет. Уничтожение ришты (это червяк - на всю ногу) полное, ни одного случая, лейшманиоза, - ни одного случая. Я больше, конечно, знаю лейшманиоз понаслышке, я видел несколько больных, только из Грузии, из Закавказья. Ни одного случая из Средней Азии. Вот, что было сделано людьми в Ташкенте.

Леонид Михайлович Исаев
Лекция «Роль советской профессуры в развитии гематологии», 16-04-07

Леонид Михайлович Исаев – врач тропического Института в Москве, которому предложили поехать в командировку в Туркестан, Туркестан – это вся Средняя Азия в то время. Поехал он в Бухару, где примерно половина гарнизона лежала с малярией, другая половина еле дышала. Страшные эпидемии малярии, которые прокатывались после больших разливов рек и появления болот, - все погибало от малярии. Грязь и ужас этих мест надо себе представить. И вот Исаев приехал на несколько недель в Среднюю Азию и застрял там на всю жизнь. С его именем связано то, что в Средней Азии малярия была уничтожена полностью, лейшманиоз уничтожен полностью, а потом ришта – полностью. А ришту надо было еще вычислить - заражались ею в хаузах, сидели и пили чай, опустив ноги в воду. К середине 30-х были ликвидированы и все тяжелые инфекционные заболевания - оспа, холера, чума. Через реку Пяндж в Афганистане – все, что хотите, но не в Средней Азии. Другого такого места на земле нет. Вот так поступил этот командировочный из Москвы. Мог ли он все это вычитать где-то, мог ли где-то обучиться борьбе с эпидемиями, ну, наверное, он много читал. Но лейшмании были впервые описаны там. Они же описаны в русском журнале, и когда стали обсуждать приоритет, на Западе сказали, - ну, что по-русски. Он доложил в Петербурге, опубликовал, кто читает этот Петербург, никто, наплевать. Сочтемся славою.

УК 17-10-05

Там теперь чистая, здоровая нация, здоровые люди, одно удовольствие смотреть. Они знают и помнят Исаева, о нем говорят в музее, показывают вам обсерваторию Улугбека и, между прочим, говорят: «Тут работал доктор Исаев».

Войно-Ясенецкий
Лекция «Сепсис», 09-09-06

Вы, может быть, читали «Очерки гнойной хирургии» Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого. Когда-то, по-моему, в 46-ом году в «Правде» появилась портретная галерея лауреатов Сталинской премии. И там была такая фотография – в митре и с огромным крестом на груди профессор Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, в скобках – архиепископ Лука.

В Ташкенте в 1919-ом работал хирургом Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, о котором говорили, что он боится крови. Знаете, такой странный хирург, который боится крови. Потому что его операции были бескровными. Но этот бескровный хирург мог взять тетрадочку и спросить:

– До какого листа разрезать?

– До 8-го.

Раз.

– Считайте.

– До 11-го.

Раз.

– Считайте.

Вот так он работал. У него умерла жена, и он ушел после этого в религию. Он стал служителем в церкви, продолжая оперировать. Власть терпела, терпела, наступили замечательные 30-е годы, совершился государственный переворот от большевизма к сталинизму, это 27-ой год, большевики были ликвидированы, в 36-ом году последние были расстреляны. Те, которые себя таковыми называли, были палачами, но не большевиками. Палачами большевиков. Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого отправили в Красноярский край, на север, осваивать тундру. Как-то он остался живым, и книга у него вышла, она была переведена практически на все европейские и азиатские языки: «Очерки гнойной хирургии».

Во время войны его попросили вернуться в город Красноярск, где он оперировал. Но он ничего не позволял с собой делать. Он снимал рясу только в предоперационной, надевал халат, маску, шапочку и работал, а потом надевал рясу. И поэтому при получении Сталинской премии он сфотографирован в рясе.

Валентин Феликсович описал только одну гнойную хирургию – стафилококковую. Больше ничего, потому что не было тогда синегнойных флегмон, и эпидермальный стафилококк не играл никакой роли в патогенезе заражений крови и гнойных ран.

Помельцов, Рубинштейн – как они читали рентгенограмму
УК 14-08-06 DVD

Когда-то было много туберкулеза. Нам преподавал рентгенологию доцент Помельцов. Он работал на кафедре туберкулеза, а заведовал кафедрой туберкулеза Герман Рафаилович Рубинштейн, мой учитель, он был знаменит для меня тем, что слушал лекции самого Вирхова. Я вам не могу рассказать о своих знакомых, которые сотрудничали с Екатериной Великой - таких нет. Но человека, который знал Вирхова, а Вирхов – это середина и конец позапрошлого столетия, такого человека я его видел живым. Вот, я вам должен сказать, как они трактовали рентгенограмму. Сидишь, смотришь, ну, я всё вижу, все видят. Подходит Помельцов к рентгенограмме, и вдруг ты обнаруживаешь, что ты был слеп, ты ничего не видишь, а перед тобой - целая поэма.

Ланг, Яновский
УК 01-11-99

Когда-то Михаил Владимирович Яновский обозвал Георгия Федоровича Ланга “немецкой обезьяной”. Яновский - это величайший русский интеллигент, ученик Боткина, племянник Гоголя, но по скромности он носил фамилию Яновский, а не Гоголь-Яновский. А Ланга он обозвал за то, что Ланг, пользуясь хорошим знанием немецкого языка, переводил чужие работы на русский язык и публиковал – списанные работы. Раньше ведь все лучшие работы в России писались на немецком языке, а после революции постепенно стали публиковать на русском. Ланг этим воспользовался. И Яновский его назвал “немецкой обезьяной”. За что ученичок, а Ланг был прямой ученик Яновского, ему отомстил, растоптал. Яновский был уже стар.

Боткин, Яновский, Ланг, Мясников
Терапевтическое Общество, 22-12-99

Яновский работал и делал диссертацию под руководством Сергея Петровича Боткина. Георгий Федорович Ланг защищал докторскую по стойкости эритроцитов при опухолях брюшной полости. Потом в биографиях того и другого не звучало, что Ланг  ученик Яновского. Время стирает мелочи, они уходят в сторону. Но у Яновского огромный цикл работ, посвященных изменению стойкости эритроцитов.

Есть шуточный снимок - Сергей Сергеевич Боткин, Чехов, Качалов, Москвин, Вишневский, Тася Боткина лежит на полу. Вот такая среда. А Евгений Сергеевич Боткин, лейб-медик, который погиб в Екатеринбурге, не оставив своего пациента, он занимался лейколизом, и ему принадлежит одна из основополагающих  работ по лизису лейкоцитов. Поэтому «клетки Боткина-Гумпрехта». У него есть замечательные работы и по врачебной этике.

У Георгия Федоровича Ланга был ученик, Александр Леонидович Мясников, выпускник Московского Университета, который одну из первых своих работ посвятил стойкости эритроцитов. Александр Леонидович Мясников, автор “Пропедевтики”, хотя он с Яновским и не работал, не мог не унаследовать того, что Яновский разрабатывал в Военно-медицинской академии, где он заведовал кафедрой диагностики. Это наследование позволило наше сегодняшнее заседание общества посвятить  преемственности:  Боткин – Яновский – Ланг – Мясников.

Под редакцией профессора Симоненко издана замечательная книга о Мясникове, в ней есть  биографический очерк, который основан на обработке записей Мясникова, я их читал.

Александр Леонидович родился 19 сентября 1899, 100 лет назад. В этом году четвертый раз мы собираемся для того, чтобы отметить столетие человека, которого нет уже около 35 лет. Почему он  вошел в нашу жизнь? Чем он знаменит? Он издал уникальную книгу “Болезни печени и желчных путей”. Взгляды Мясникова расходились с общепринятыми тогда классификациями, а сегодня они потихоньку получают молекулярное обоснование. Люди того поколения не оглядывались, они не ходили известными дорогами, они были исследователями. Что мы взяли от Мясникова? Учение о гипертонии? Вроде нет. Учение об атеросклерозе? Да ведь он его не открыл и не закрыл. Военно-морскую медицину? Он был главным терапевтом морского флота времен войны, наверное, он один из создателей этой отрасли, да. Конечно, сегодня мы можем обходиться без трудов Мясникова, потому что болезни другие, сейчас тех болезней уже почти не увидишь. Но я не могу без Мясникова работать, он мой руководитель на протяжении всех десятилетий, прошедших даже после его смерти.

У Мясникова была монография по малярии, одна из первых. Сейчас малярии почти нет. Монография по бруцеллезу. Где он, этот бруцеллез? Он реально исчез, его не видно. Кстати говоря, у Александра Леонидовича Мясникова лежали больные с патологией крови, в этой замечательной книге, которую я рекламировал, есть целый раздел – гематология, потому что Мясников занимался гематологией, не только стойкостью эритроцитов. Атлас патологии крови Симы Леонтьевны Лузковой  вышел в клинике Мясникова (второй после Крюкова).

Подход  Мясникова  к анализу пациента, он классичен, и заслуживает самого глубокого внимания. Он считал, что врач не может  передоверить исследование собираемого по больному материала, отдать его  в посторонние руки, у Мясникова в клинике ординаторы  все анализы делали сами. Мясников прямой наследник Плетнева, неважно, что он с ним практически не работал, а только слушал лекции.

Мясников был поклонником Серебряного века, он был обворожен тем феноменальным всплеском культуры, которым знаменит конец прошлого – начало нашего века. Мясников хотел поступать на историко-филологический факультет, но он родился в семье земского врача и папа ему объяснил, что история - хорошо, литература - может быть, лучше, но в свободное от работы время. И Александр Леонидович пошел на медицинский факультет.             

Мне хотелось рассказать два слова о музыкальных интересах. Мясников вырос в музыкальном мире. Боткин был виолончелистом, виолончелистом был и Сергей Сергеевич, сын Сергея Петровича Боткина. Даргомыжский, Мусоргский, Бородин, Балакирев… “Могучая кучка” - название дал Стасов, и многие ужасно обижались. 

Александр Порфирьевич Бородин - врач-терапевт, окончил Военно-медицинскую академию, работал ассистентом в терапевтической клинике, а потом унаследовал кафедру, увлекался химией. Всю свою жизнь посвятил химии, первый в мире органический синтез осуществил Бородин. Он почетный член химического общества в Берлине. Музыкой он занимался, когда болел, или  возникали другие необычные обстоятельства, отвлекающие его от химии. Он говорил, что его профессия - химия, а музыка - это так, баловство. Он был виолончелистом, он играл на рояле. “Князя Игоря” он не успел дописать, умер, но почти успел его доиграть, а вокруг были люди с абсолютным слухом и памятью, и Блуменфельд с Глазуновым дописали оперу по памяти.

Прокофьев, Шостакович, Мясковский, Шнитке, Хренников – я уже перебираю современников. Тот самый Тихон Николаевич Хренников, который в наш жестокий век сумел сделать то, что сделал Василий Андреевич Жуковский 100 лет назад: как известно, Пушкину за “Гавриилиаду” положен был отдаленный монастырь, а Жуковский его защитил. Тихон Николаевич был председателем Союза композиторов, и ни одного композитора не арестовали во время жутких чисток, во время страшных разгромов. Он потом об этом писал. Он сыграл выдающуюся роль в нашей музыкальной культуре, не дав её обезглавить. Мне хотелось этим показать, – то, что начиналось там, в прошлом веке, не кончается в наши дни. Наша культура не кончилась. Я говорю для того, чтобы напомнить, что огромный пласт культуры унаследован нами от наших предков, живших в прошлом, в начале и середине этого века и здесь нет никакого великодержавного шовинизма.

О Плетневе и терапевтических династиях
УК 21-05-08 DVD

Иногда  кажется, что все всё знают, но это мне только кажется. Я, наверное, должен рассказать о Плетневе, об этом выдающимся советском терапевте, который почему-то значился кардиологом. Кассирский страшно обижался, когда его называли гематологом. Плетнев точно такой же кардиолог, как Кассирский гематолог. Кассирский инфекционист, автор книг по паразитологии, по тифам и так далее. Но знать эти имена, это так важно! Вот мы организовали премию «имени Плетнева».
Плетнев был обвинен в том, что отравил Горького. Кто отравил Горького, мы хорошо знаем, это теперь описано: ему вручили конфеты – «дядя Джо» отправил его в лучший мир. Та же история была с Бехтеревым. Когда Бехтерев посмотрел Сталина и вернулся  в гостиницу, то на вопрос:

– Ну, что?

– Обыкновенный параноик.

Утром было объявлено, что Бехтерев умер от аппендицита. От аппендицита нельзя умереть, можно умереть от операции аппендэктомии. Все это мы знали тогда. Операции не было.

Плетнев был один из самых известных в мире российских врачей. Я его прямой научный потомок, потому что он был научным руководителем Курсов усовершенствования врачей Наркомата путей сообщения, которые организовал Кассирский. Плетнев заведовал 2-ой Кафедрой терапии ЦИУ, а курсы были при этой Кафедре. Он приезжал к нам на Яузу, консультировал больных. Я хорошо знаю врачей, которые с ним работали. Доцент Иванов, который мне передал доцентство, был ассистентом этой Кафедры. Кассирский был руководителем Курсов на этой Кафедре. Мы считаем, что родоначальником Кафедры был Кассирский, но руководителем был Плетнев. Я второй руководитель Кафедры за всю ее историю – с 34 года, второй, так что мы от Плетнева по прямой линии, это династичность. И интересно, что когда сравниваешь работы Кассирского и Плетнева, хотя Кассирский  ученик Крюкова, но, конечно, от Плетнева выдаивали знания все. Кассирский инфекционист, функционалист, потому что у него работы по аускультативной симптоматике пороков сердца и фонокардиографии, а у Плетнева рентгенология и функциональная диагностика. Это удивительно, что и как упорно наследуется. И я, может быть, несколько избыточно акцентирую внимание на наших школах, но их надо знать – Мясникова надо знать, Юру Лорие надо знать, это наследие удивительно богатое, и в этом отличие наших терапевтических школ от многих западных. Школы были в Германии, во Франции, в Америке их не было, и там такой передачи, династичности не было.

Плетнев писал о том, что тяжела участь русского врача, что его недооценивали, а сам написал историю Лаэннека, того Лаэннека гениального, который ввел стетоскоп и всю симптоматику аускультативную разложил по полочкам вместе с пальпацией. В сущности, создал ту терапевтическую медицину, которую мы унаследовали. Лаэннек был чахоточный человек, всеми обсмеиваемый. И умер в бедности. Это обычная судьба пророков, ничего тут новенького нет. Плетневу показалось, что это удел русских школ, но со времен Христа и гораздо раньше, это удел всех передовых людей человечества. Если вы будете внимательно читать Конфуция, потом Платона, а потом Христа – Нагорную проповедь, вы в Нагорной проповеди найдете Платона и Конфуция. И ничего тут удивительного нет, что-то предалось из уст в уста, а что-то одновременно пришло в голову разным мыслителям.

Мясников
Аудиозапись разговора с ординаторами, 01-09-04

Александр Леонидович Мясников – мой учитель. Опубликованы его воспоминания. В октябре или в ноябре 17-го года он должен был остаться ночью дежурить в анатомическом театре на Моховой, но его вызвали домой. И он ушел домой, а утром пришел, а те, кто оставался дежурить, лежат на анатомических столах. Расстрелянные. Восстание было в Москве, и они погибли. По-моему, Александр Леонидович какое-то отношение имел к кадетам. И очень долго ему ходу не давали. Наша терапия Мясникову многим обязана. И лекции, которые вы будете слушать, это во многом лекции от Мясникова. Он был главным терапевтом военно-морского флота во времена войны.

УК 01-11-99

Мясников ученик Дмитрия Дмитриевича Плетнева. Он был его учеником всю жизнь по всем характеристикам - по манере читать лекции, по поведению. Он у Плетнева пробыл один год студентом старшего курса, интерном, больше ничего. Потом, в связи с тем, что он был в студенческие годы лидером эсеров или кадетов на курсе, его пинком из Москвы выгнали, и он попал внештатным ординатором к Лангу. Зарабатывал на хлеб частной практикой, потому что денег ему не платили, ему трудно жилось. Только война сделала его главным терапевтом военно-морского флота, правда, генерала ему не дали, памятуя о старых грехах, он был полковник, но все-таки это уже довольно много. И выбрали его в Академию рано, потому он приехал заведовать кафедрой, откуда вышел студентом.

Терапевтическое Общество, 22-12-99

Когда Мясников в 1948 году приехал в Москву, встретили его, мягко выражаясь, неласково. Было обсуждение его книги “Пропедевтика внутренних болезней”, его выстегали как мальчишку. Виноградов много помогал становлению Мясникова на московской арене, очень поддерживал его, насчет личной дружбы не знаю.

Мясников цитирует арестованного Плетнева
Мясников и история врачевания, 12-09-05

Я к Мясникову очень хорошо относился, но обход он вел  совершенно халтурно.  Это было безнадежно. Он ходил с деревянной трубкой, ничего не слышал.

Плетнев посажен был в 38-ом, а я у Мясникова был в 52-ом году, 14 лет прошло. И Мясников говорит:

– Вот, знаете,  как Д.Д. говорил.

Д.Д. – это Дмитрий Дмитриевич Плетнев, так его звали ученики.. В 52-ом году - Д.Д., боже мой, сейчас настучат, а он-то хорошо знал, что такое Лубянка. Но он органически не мог перешагнуть через ассоциацию, которая вызывала память Дмитрия Дмитриевича Плетнева, вот, не мог, и «как Д.Д. сказал». Что ты будешь делать.

Попов
Разговор с ординаторами

  Виталий Григорьевич Попов - изумительный врач, потрясающий терапевт, ученик Плетнева Дмитрия Дмитриевича. Попов работал у Виноградова, а в войну, попав в плен вместе с московским ополчением, сидел в лагере у немцев. Приехал к нам после войны канцлер Австрии и спрашивает:

– Где знаменитый Попов?

Наши ничего путного ответить не могли, они не знали, кто такой Попов, а он был врачом «Сопротивления» в лагере. Его не посадили после немецкого лагеря в наш, что было исключением из правил, он не ездил на Калыму, но застрял в доцентах. Потом он защитил докторскую, его на кафедре факультетской терапии не оставили. Он ушел в Кремлевку, стал Героем Социалистического Труда.

С Виталием Григорьевичем Поповым я познакомился в 1951 году, когда студентом 4-го курса пришел на занятие по терапии в клинику Владимира Никитича Виноградова. Виталий Григорьевич был доцентом этой кафедры и вел нашу группу. Он был обаятельный человек, а как врач - немножко грубоват в общении с больными, чтобы убирать излишний сентиментализм. Все-таки врач должен быть в глазах больного уверенным в себе мастером, который наверняка спасет, поможет. Вы помните Окуджаву - «он придет и протянет свою царственную руку, ... и спасет». Больному очень важно видеть перед собой человека, который спасет. Это исключает избыточную вежливость, сентиментальность. Я отдаю себе полностью отчет в том, что словесный портрет не может передать того, что было в жизни - его легкий юмор, обаяние.

Виталий Григорьевич вел группу, руководил студенческим кружком. Мы увлекались терапией, я пришел, конечно, в этот кружок. На третьем курсе много занимался кружком Владимир Харитонович Василенко, заведующий кафедрой пропедевтики, а здесь Виталий Григорьевич. Директором клиники и руководителем кафедры был Владимир Никитич Виноградов, человек непростой биографии. Мы его плохо знали. Это был пожилой человек, резкий, а иногда просто грубый, на обходах он мог кричать на сотрудников, и бывало, больные тянулись за валидолом. Но я никогда не слышал, чтобы Виноградов повышал голос на Виталия Григорьевича, он его любил. Характерная сцена - у нас не было комнаты для занятий, сидели в коридоре, разъяренный Виноградов несется по клинике, все стараются куда-то скрыться. Он налетает на нашу группу, видит Попова, и вдруг стихает, спрашивает, чем мы занимаемся,  что смотрели, и уходит. Его привело в чувство выражение мира и спокойствия на лице Виталия Григорьевича, легкая улыбка и какое-то, может быть, соучастие.

Это было жуткое время – 51-52-й годы, раскручивалось дело врачей – "убийц в белых халатах", осенью 52-го года арестовали доцента Федорова, Виноградова, Василенко, Бориса Борисовича Когана – наших преподавателей. И наши учителя становятся вдруг изменниками родины, вредителями. Но должен сказать, субъективное это, конечно, восприятие истории, поскольку автор этих строк был уже хорошо подготовлен предыдущими арестами его родных к обвинениям в самых невероятных преступлениях, конечно, лично я не верил ни одному слову, да, по-моему, немногие студенты верили всей этой галиматье. Но обстановка была жуткая, нагнетался страшный государственный антисемитизм. 

УК 01-09-09 DVD

Эта фотография называется «Трудный случай», она обошла весь мир, висела в аэропортах, на ней мой учитель Виталий Григорьевич Попов. Виталий Григорьевич был в госпитале под Юхновым, в ополчении. Мне не очень удобно сейчас напоминать, мы, конечно, гордимся победой под Сталинградом, но официальная цифра сдавшихся Константину Константиновичу Рокоссовскому немцев – 91 тысяча. Но под Киевом мы отдали в котле немцам 500 тысяч человек, а в треугольнике Вязьма, Гжатск, Ржев – 700 тысяч человек нашего ополчения. Это было результатом дикого приказа «ни шагу назад», а тех, кто будет отступать - расстреливать, и их родственников высылать в Сибирь. Немцы умели отступать, а мы стояли насмерть. Только Жуков сказал, - если вы не хотите меня слушать, отпустите меня в полевую армию. Он резко возражал против сдачи армии Кирпоноса под Киевом.

Под Юхновым Виталий Григорьевич помогал выносить раненых. В книге, посвященной Попову, описано: «он подошел к дереву, где лежали на носилках тяжелораненые, раненые, которые могли двигаться, окружили его, это были совсем молодые ребята. Они поняли, что они никому не нужны, все машины уже уехали, про них забыли. Эти люди в начале войны первыми приняли на себя удар фашисткой армии. Они все смотрели на него, смотрели и те, которые лежали на земле. Он был для них последней ниточкой, которая связывала их с той, прежней жизнью. Это была их последняя надежда – человек, который мог их защитить. А рядом уже кричали, - Виталий Григорьевич, скорее, скорее, уходит последняя машина. И один из раненых спросил:

- И вы нас бросите, Виталий Григорьевич?

Это было его мгновение, которое определила его дальнейшую судьбу, и он ответил:

- Я остаюсь с вами".

Он остался. Конечно, они попали к немцам, раненых почти наверняка расстреляли. Виталий Григорьевич прошел весь плен, он герой Сопротивления. Он перенес там тиф, оказывал помощь и нашим, и не нашим. И за то, что он 7 ноября 44-го года поздравил кого-то с праздником Октября, его отправили в лагерь смертников. Но в это время в лагерь вошли американские войска, и он остался жив. Более или менее я это знал, хотя от него этих рассказов не слышал. Но когда вышла книжка воспоминаний о нем, я получил неожиданно такую награду, о которой никогда в жизни не мечтал. Жена Виталия Григорьевича пишет: «…поздравления прислали Андропов, Косыгин, Громыко. Виталий Григорьевич … позвал меня, протянул лист, написанный от руки, и сказал, - прочитай, что написал Андрей. И заплакал. Плачущим я его не видела никогда. Хочется привести это поздравление полностью: «Дорогой Виталий Григорьевич, поздравляю Вас с Героем Соц. Труда, поздравляю и от себя, и от огромной армии Ваших бывших студентов, у которых одно имя Ваше вызывает всегда добрую улыбку, - о, Попов Виталий Григорьевич! И от поколения Ваших младших друзей, куда опять-таки посчастливилось попасть. Для нас Вы были героем Виноградовской клиники, где, по-моему, лишь у Вас всегда голова находилась в вертикальном положении, простите, шефа Вашего не любил. Потом мы узнали, что Вы были героем на войне, о которой Вы никогда нам не рассказывали. Вы изумительно преподавали нам терапию, Ваши дружеские оплеухи я цитирую курсантам до сих пор, а прошло более четверти века. А Ваше уникальное здравомыслие, точность и простоту анализа, наверное, как родимое пятно, наследуют ваши ученики, конечно, лишь  в богом данном объеме. Когда-то два ваших студента, уже перевалившие давно за вторую половину жизни, Толя Цфасман и я, вспоминали своих учителей. Так вот, Владимир Харитонович нас заразил терапией, Александр Леонидович наградил манерами лекторов, кажется, это идет от Дмитрия Дмитриевича - не готовиться к лекциям конкретно, читать свободно, перекраивать план лекции на ходу по реакции аудитории. Но все наше терапевтическое существо, то есть, у постели больного, а мы только там и имеем цену, - от Вас. Каждый раз после консилиума с Вами настроение поднимается на порядок выше. Очень-очень за Вас рад, будьте здоровы, Андрей Воробьев. 12 июля 1978 года».

Виталий Григорьевич был скромнейшим человеком, но по делу главным на всех наших правительственных консилиумах. Мы лечили тяжелых больных, и он играл колоссальную роль своим здравомыслием. И каково отношение между врачом и больным человеком -  приход Попова это резкое повышение настроения, это улучшение, я не знаю, как там артериальное давление, креатинин и прочее, но мы же люди, и вот, когда мы болеем, появление возле вашей постели человека с доброй душой и добрым сердцем, это очень важно, это очень чувствуется. К сожалению, в пропедевтике этого не проходят, а Попов нам это преподал.

Попов, Плетнев, Виноградов
Аудиозапись, 2007

Я вам хочу сказать несколько слов, появилась книга, посвященная Виталию Григорьевичу Попову. Жизнь непрерывна, и с уходом нашего персоналия, она не прерывается. Для меня Виталий Григорьевич Попов личный учитель и обаятельный человек. Он был доцентом на кафедре Виноградова и руководил нашей группой. Виноградов – корифей советской терапии, человек, которому мы обязаны той тактике ведения инфаркта миокарда, которую имеем сегодня. Он был уже старым человеком, когда вдруг понял, что строжайший постельный режим – месяц не шевелиться, это ошибка. Надо помнить, что в то время начальник 4-го Управления член-корреспондент Академии Петр Иванович Егоров, схлопотав инфаркт, лежал на спине в клинике на улице Грановского. И когда он во сне повернулся, дежурившая сестра его разбудила и сказала, – «Петр Иванович, вам поворачиваться нельзя». Это было, вот, вчера. И на этом фоне Виноградов все перевернул. Главным кардиологом у него был Попов.  От Попова я знал многое о Плетневе, он прямой ученик Дмитрия Дмитриевича, и от Попова я услышал, что им накануне своего ареста сказал Плетнев. Тогда была такая манера у тирана, он сначала в газетах живого человека измазывал в грязи. Плетнева, уже старого человека, обвинили в том, что он укусил за молочную железу свою пациентку. Конечно, его выкинули отовсюду, а потом посадили и обвинили его в том, что он отравил Горького избыточными инъекциями камфары.  Он сидел в орловском централе, и где-то 30 августа или 1 сентября 41-го года, когда немцы подходили к Орлу, Плетнева расстреляли. Реабилитировать Плетнева помогал Виталий Григорьевич Попов.

Виталий Григорьевич  вместе со многими преподавателями 1-го Мединститута под Юхновом попал в окружение, и провел много лет в плену. О нем узнали, когда приехавший в Москву крупнейший деятель Австрии стал разыскивать человека, который ему спас жизнь в лагере, они сидели вместе. Это был Попов, о том, кем он был в лагере, мы тоже узнавали сбоку. В этой  книге воспоминай о нем, там есть одна страничка и моя, я хотел прорекламировать книгу. Но это не совсем реклама, потому что это эпоха, откуда мы выросли. Нельзя думать, что мы сами по себе появились, ничего подобного, вот оттуда мы появились - из его плена, из его удивительного юмора. Мы с ним работали вместе в Кремлевке,  как товарищи. Это он мог со мной работать, как с товарищем, хотя разница лет в 25. Как-то прихожу на Грановского, он заканчивает конференцию и говорит,  – Андрей, объясни этим дурам, что такое кардиалгия. И на него никто не обижался, потому что он в эти слова ничего злого не вкладывал. А то, что он своего молодого соратника запускает вместо себя, исчерпавшего все аргументы, это тоже никого не обидело. С ним мы провели все страшнейшие и ответственейшие консилиумы 1982-85 годов. Потом уже все успокоилось. Я хотел сказать, появилась книжка о легендарном человеке. 

Жизнь Виноградова, Василенко, Егорова и Кассирского прошла без электрокардиограммы
Аудиозапись «О деле врачей», 17-07-00

Я точно знаю, что Владимир Никитич Виноградов ничего не понимал в электрокардиографии. Я уверен, что в этом не разбирался Петр Иванович Егоров и мною глубоко уважаемый Владимир Харитонович Василенко. Я помню лекции Попова: три стандартных отведения и больше ничего. Более детальные отведения, которые показывают инфаркт, были введены в 30-е годы Вильсоном в Штатах, но до нас не дошли. И вся жизнь Виноградова, Василенко, Егорова, Кассирского прошла без электрокардиограммы. И хотя мы на Кафедре Кассирского преподавали электрокардиографию, я стал доцентом на том, что читал курс, я твердо знал, что “шеф Джозеф”, как мы его звали за глаза, плохо знает электрокардиографию. Никто не знал кардиологию. Я поступил в мединститут в 1947-ом году, 1950 год - 4-ый курс. В 1950-ом году ни один ассистент ни одного занятия по электрокардиографии не ведет, нет ни одного электрокардиографического разбора ни на кафедре Василенко, ни на кафедре Виноградова. На следующий год я у Мясникова кое-что начинается, там Инна Савельевна Кун занималась электрокардиографией. Но нам на кафедре Виноградова лекции читает Виталий Григорьевич Попов, читает три стандартных отведения. По электрокардиографии никто ни одного звука не произносил.

История болезни Жданова – все запротоколировано
УК 12-07-07 DVD

Я читал исторический документ, из-за которого сотрясало всю страну, это история болезни Андрея Александровича Жданова.  Это история болезни, вслед за которой развернулось дело врачей-отравителей. Я читаю историю, она написана от руки. Там зачеркнутые фразы, там жуткий спор. Там Виноградов, академик, личный врач Сталина, Василенко – главный терапевт Кремлевки, Этингер – крупнейший кардиолог, замученный потом, уничтоженный, он умер от инфаркта в Лефортово, Тимашук Лидия, кардиолог, электрокардиографист, сильнее всех кроме Этингера. Этингер безупречный давал анализ. И начальник Управления Петр Иванович Егоров. Тимашук заявляет, что у больного инфаркт, но доказательность была неполная, но вы не забывайте, это 48-ой год.

Что они понимали в электрокардиографии, я-то знаю, потому что я-то уже за электрокардиографию взялся через лет 10 после этого. А 10 лет играют колоссальную роль. И я вижу, что Виноградов ЭКГ  не знает, Василенко не знает,  Петр Иванович Егоров тоже не шибко, и Лидия Тимофеевна, по-моему, им наподдает. Но инфаркт Т, не QS инфаркт, а всего 4 отведения, 3 стандартных и одно V-4. Ну, нет там инфаркта полного на ЭКГ, а частичный, мелкоочаговый и сейчас-то не умеют ставить, а тогда и тем более нельзя. Это ужасный консилиум, где люди топают ногами, так мысленно я представляю. Но все записывают, все документировано. И я сегодня, анализируя эту историю, говорю, что это была диагностика за пределами возможностей, которыми располагали эти врачи. Но весь спор честно записан. Я считал, что это полоскание в грязи Тимашук бессмысленно, потому что она ничего плохого не сделала. Она отстаивала свою позицию. Ну, и что? Ну, она говорила глупости, с нашей точки зрения, – что товарищ Жданов не мог ночью встать и открыть форточку. А ему было душно, а сестрички не было. Но она говорит, что это врачи плохо смотрят. Елки-палки, мало ли кто что скажет. Но все записано, понимаете, прошли десятилетия, я могу снимать обвинения и с той, и с другой стороны. Правильно сказал один человек – Этингер. Он говорит, – вы зря тут сражаетесь, у больного артериосклероз. Не атероматоз просто, – артериосклероз, тяжелая гипертония, у него сужены все сосуды, и вы на вскрытие, – не постеснялся, – найдете мелкоочаговый кардиосклероз некротический. Это здорово, это лихо поставленный диагноз. Но я читаю это сегодня, потому что задокументировано, а не было бы, ну, так и будем трясти, – кгбешница Тимашук, старый дурак Виноградов, ничего не понимающий Василенко. Раздал всем сестрам по серьгам, пошел спать. Все отражено, причем зачеркнутые слова, это значит, шел протокол честный, не приглаженный, примазанный.

Это ужасно, там дальше-то события развернулись так - Жданов сказал, идите все к чертовой матери, и поехал в в санаторий правительственный Долгие Горы, это на Валдае. А в это время Дядя Джо переключал рубильник со Жданова на Маленкова. И Жданов сидит в Долгих Горах, видит, как из-под него вынимают стул. Ему звонит по телефону его ближайший сотрудник и начинает что-то долдонить в пользу Маленкова. Жданов  закричал, упал и помер. Но перед этим Тимашук сняла электрокардиограмму, на ней была отрицательная динамика, а ее к этому времени приказано было убрать из электрокардиографического кабинета, потому что она с академиками не могла договориться. И она пишет письмо Абакумову, что я считаю, что там инфаркт, а они опять меня не слушают.

Мне говорят, это донос. Если это донос, то что такое выполнение служебного долга? Если я вижу, что у больного опухоль, а они говорят, не опухоль, что делать?

Абакумов написал на ее письме: "Сталину". Сталин получает письмо, а в это время телефонный звонок из Долгих Гор, – Жданов помер. Резолюция: в архив. Бросили, а дело врачей – через 4 года. Лежало, это потом вынули, потом сделали. Это все надо очень хладнокровно, спокойно понимать, такая была жизнь, я вам рассказываю, как оно было.

Никогда врач не должен работать на прокурора, он должен работать только на свою совесть. Но при этом вести документацию грамотно, вы знаете, что означает эта документация, это собственные рассуждения, анализ. Врач полностью берет на себя ответственность за судьбу больного, но это не противоречит утверждению, что должна быть честная документация.

Виноградов - великий терапевт
УК 19-01-07 DVD, аудиозапись «О деле врачей», 17-07-00

Мне вчера задали вопрос:

– Кто такой Владимир Никитич Виноградов?

Я чуть не ударил. Потому что Виноградов выдающийся советский терапевт, который ввел активное ведение инфаркта миокарда, может быть, одним из первых в мире. Он ввел реабилитацию, он отменил постельный режим. Виноградов ввел экстренную госпитализацию при инфаркте, до него считалось, если тебя инфаркт захватил в постели дома, лежи дома. А он ввел транспортировку и антикоагулянты, и, конечно, физкультуру. Он первый ввел бронхоскопию и гастроскопию. Мы лазили тогда прямой трубой в желудок. Вот, кто такой Виноградов.  Владимир Никитич практически не имел печатных работ с 30-х годов, он не подписывал чужие научные работы. Виноградов был личным врачом Сталина. За что Сталин сказал, – в кандалы каналью. С благодарностью.

Виноградов заведовал кафедрой в 1-ом Медицинском. Студентами мы к нему относились плохо. Во-первых, он цитировал Сталина на лекциях, во-вторых, был дико груб, орал на ассистентов, топал ногами, вел себя безобразно. Но когда Виталий Григорьевич Попов вернулся из плена, Виноградов его сделал доцентом, он вытащил Попова.

О Виноградове говорят, – грубиян был. Черт бы вас побрал, вы попробуйте не грубить. Я вспоминаю рассказ Кассирского, который кого-то обложил, на него обиделись, и он говорит, – знаете, было дело, Шаляпин побил палкой хористов. Его вызвали на общественный суд. Он и говорит:

– Виноват, но они фальшиво пели.

– Ну, Федор Иванович…

– Для вас – это не та нота, но для меня это вся жизнь, моя вся жизнь в этих нотах, и я фальшивого пения не переношу. Могу ударить.

Кому-то кажется, что Шаляпин ударил, а кому-то кажется, что Шаляпин гений. Как совместить? Кому-то Виноградов хам, а для кого-то великий терапевт.

Терапевтические школы Пироговки - Мясников, Василенко, Виноградов
Аудиозапись, 07-03-08

Терапевтические школы Пироговки, там был гениальный человек, там был Владимир Харитонович Василенко, пропедевтика – учебник Мясникова, а преподавал Василенко, преподавал бесподобно, вот все, чем живем, этими тремя курсами. Потом там был Владимир Никитич Виноградов, мы его терпеть не могли, он был груб, громогласен, но оказался выдающимся деятелем советской медицины. Он создал службу гастроскопий, первую, прямым гастроскопом. Представляете себе, как это приятно делать. Он сделал бронхоскопию впервые и начал лечить бронхоэктазы, вы даже этой болезни не видели, когда выхаркивают тазами гной из легких. Он промывал бронхи через бронхоскоп. Он ввел активную терапию инфаркта. При нас инфаркт надо было держать месяц на спине, представить себе нельзя, откуда эта была шизофрения, она пришла из Америки. А он, во-первых, активизировал, во-вторых, когда нагребли много тромбоэмболий легочной артерии, и одумались, он приказал доставлять больных с инфарктом миокарда в больницу немедленно, а тогда существовало понятие нетранспортабильность. Он был личным врачом Сталина, и он заканчивал лекцию по гипертонии, это я помню, это при мне, – да здравствует товарищ Сталин! Ну, ужас, до чего довели человека. А на его деле Сталин написал, – в кандалы каналью. Потому что после очередного инсульта Сталин к нему обратился, – ну, что мне делать. Виноградов говорит, – Иосиф Виссарионович, здоровье требует, чтобы вы как-то ограничили свой рабочий день, такую активность вашу повышенную …

– Мне в отставку?

И начертал, – в кандалы. А ему уже подсунули, что врачи сговорились и хотят извести вождей советского народа.

Петровский
УК 21-12-99

В медицине есть несколько фигур, которые костьми ложились, чтобы сохранять клинические школы. Вот Борис Васильевич Петровский – костьми лег, но клиническую хирургию в институтах удержал. Клиника опирается на фигуры, которые её знают.

Андросов
УК 26-01-01

Был хирург Сергей Сергеевич Юдин, у него был ученик – Павел Иосифович Андросов. Когда Юдина сослали в Новосибирск,  Андросов возил ему туда инструменты, чтобы он мог оперировать. Андросов – Лауреат Государственной премии. Андросов оперирует, он членкор Академии, я стою сзади и дышу ему в затылок. Он был хороший хирург и человек хороший. Он поворачивается, видимо, я где-то на него приналег, он говорит:

– Андрей, я тебе не мешаю?

Я вижу, там кишки горой, а надо зашивать живот. Он посмотрел, кишки проткнул, газ вышел. Я спрашиваю:

– Павел Иосифович, что вы делаете?

– Когда оперирую я, я могу в брюхо плюнуть, и перитонита не будет. И молчи.

Зашил, и всё в порядке, никаких проблем.

Жоров – создатель реанимации
УК 21-12-99

Был такой хирург, Жоров, очень известный. Он, кстати, попал в свое время в окружение. И хотя он еврей, как-то этого не распознали, и он остался жив. Жоров в этой стране сделал анестезиологическую и реанимационную службу. Когда я начинал работать, в моем районе наркоз давала нянька, потом наркоз давал дежурный хирург, потом, когда у нас доцентом был Роман Тихонович Панченко, он начал оперировать митральные стенозы. Появился оперирующий хирург и наркотизатор. А потом появилась реанимационная служба, больных из операционной везли в отдельную палату. И вот постепенно эта служба обрастала. А сегодня для меня эта служба без гемодиализа - не служба. Сегодня я не мыслю реанимационную работу без диализа.

Жадкевич, первая в России операция по удалению тромба легочной артерии
Терапевтическое Общество, 13-12-06

Я вспоминаю нередко Михаила Евгеньевича Жадкевича, который первым в нашей стране удалил эмболу из ствола легочной артерии, описано это было Николаем Никодимовичем Малиновским, потому что Жадкевич ничего не хотел писать. Но это исключительный случай, это талантливейший хирург, совершенно выдающийся хирург. И он мог себе позволить удалить эмболу из легочной артерии, оперируя на поджелудочной железе, на  толстой кишке и на средостении, на раке пищевода. Это Паганини.

УК 18-01-06

У писателя Крелина есть такой герой – доктор Миша. Миша – это хирург Михаил Евгеньевич Жадкевич, человек 2-х метрового роста. Я у него бывал, я его хорошо знал. Он был блестящий хирург. И он вынул этот тромб из легочной артерии, зашил, и больной остался жив. И когда ему сказали, – ну, описывай, он, – нет, я не пишу, я не писатель. И тогда подобную операцию на собаке сделал Николай Никодимович Малиновский, и вышла совместная статья. Писал Малиновский, а сделал все Жадкевич. Гениальный хирург был, но категорически отказывался от научных публикаций.

 

Зинаида Виссарионовна Ермольева
УК 24-02-05

Когда Зинаида Виссарионовна Ермольева сделала пенициллин, его встретили в штыки. Не просто в штыки,  говорили:

 – Шарлатанка, гнать надо.

На таком уровне война шла. Потому что менялась психология, а психологию изменить очень непросто.

Отечественную войну выиграли раненые. Смирнов, Вовси, Ермольева
УК 10-09-04

Ефим  Иванович Смирнов,  в 39-ом году ему  было около 40 лет,  он был назначен начальником Главного военно-санитарного Управления Красной Армии. Началась Финская война.  Как известно, мы там изрядно опростоволосились, абсолютно не были готовы, поэтому нарком был снят. И вместо Ворошилова поставлен Тимошенко. Мы шли с винтовками, а финны расстреливали нас из автоматов. Мы  теряли огромное количество людей, сдавали в окружение целые дивизии замерзшие. Все это было, и все это описано. А Ефим Иванович в это время формировал доктрину помощи раненым. И он ее сформировал. Конечно, огромную роль играли фронтовые хирурги. Он никогда себя не выпячивал. Это была удивительная фигура, он все организовал, всю войну провел. Самая высокая возвращаемость в строй из воюющих стран была у СССР. Главным хирургом Армии был Николай Нилович Бурденко, в 1943-ем у него случился инсульт, и он, оставаясь главным хирургом, отошел в сторону. В это время, с инсультом, он создал Академию медицинских наук. Война идет, 1944-ый год, а он создает Академию.  Вот это люди. А главный терапевт был Мирон Семенович Вовси, ему было около 40 лет, молодые люди по нынешним временам. Ефим  Иванович говорил, что он всего лишь ученик Пирогова, это я знаю из его уст. Он использовал пироговские принципы эвакуации, оказания первичной помощи, и помощи по этапам, конечно, уже на уровне 40-х годов 20-го века, но говорил, что копировал. На самом деле, какое там копирование, какие операции делал Пирогов, и какие – наши хирурги. Но принципы были сформулированы этими людьми, я это слышал из уст фронтового хирурга. Мне это все очень близко, потому что мой родной дядя погиб на Малой земле, оперировал, вышел покурить. И разорвалась мина, и ранение в живот, и он умер. С тех пор я табак никому не прощаю. Михаил Иванович Воробьев. Он однокурсник Бориса Васильевича Петровского. Я слышал из уст Бориса Васильевича, что Отечественную войну выиграли раненые. Потому что советский солдат воевал 11 дней. Он был либо убит, либо ранен. И вот это возвращение в строй – оно обеспечило победу. Все перераненые. Потери были фантастические, в первые дни войны мы сдали в плен до 5-6 миллионов солдат, мы сдали всю армию в плен. И выиграли войну остатками. Это страшное дело.

Ефим  Иванович все ранения фиксировал и записал: ранение мягких тканей бедра, такое-то количество поврежденных мышц, значит ампутация, или – такие-то разрезы и т.д. Потом это все было обобщено в 30-томном «Опыте советской медицины в Великой Отечественной войне». Это красивое, хорошее и полезное издание. Но другие времена, другие песни, совершенно другие возможности. Почему ампутировали при Бурденко – не было антибиотиков. Только сульфидин. Зинаида Виссарионовна Ермольева сделала вслед за Флемингом пенициллин, но он был лучше, чем у Флеминга. Ее давили как вошь, ей не давали работать. Только Бурденко, он проверил на абсцессах мозга ермольевский пенициллин и в морду дал тем, кто ей мешал работать. И тогда пенициллин пошел. Вы думаете, что тогда были другие люди. Люди все одинаковые – они от Адама и от Евы.

Владимир Харитонович Василенко
Аудиозапись, 2003

Сегодняшнее заседание посвящено 110-летию Владимира Харитоновича Василенко, который в течение нескольких десятилетий руководил нашим Обществом – Московским научным Обществом терапевтов. Так получается, что никак не можешь оторваться от пуповины собственной памяти. Много лет назад этот зал, где всегда проводились заседания Общества, был полон, сидели даже на подоконнике, на ступеньках. А здесь сидел президиум. Президиум – это Александр Леонидович Мясников,  Павел Евгеньевич Лукомский,  Владимир Никитич Виноградов, Владимир Харитонович Василенко, Мирон Семенович Вовси, Борис Борисович Коган, Анатолий Иннокентьевич Нестеров. Конечно, я не всех перечислил, но президиум был здесь.

Какой диспут! Резкий, даже с элементами грубости, я запомнил один: Шабад и Зильбер спорили, кто из них лучше знает этиологию рака. Ничего не знал ни тот, ни другой - смешно обсуждать с современных позиций. Но это была почти драка, а по прошествии многих лет я спросил сына Зильбера, помнит ли он. Он сказал, – после Общества они приехали к нам домой и пили чай. Обругать друг друга в Обществе не считалось зазорным, это был спор все-таки о раке, а не о том, кто самее - Шабад или Зильбер. Вот этого нам не хватает.

Для меня Владимир Харитонович Василенко совершенно особая фигура: он у нас вел кафедру пропедевтики, 3-ий курс, и мы вошли в медицину через калитку, которую отворил нам Владимир Харитонович. И все, что было потом в жизни, ни одного дня не было, чтобы для меня Василенко не был учителем. Потому что он нас учил смотреть больного in toto – собирать всю информацию. Мне везло с учителями: Виталием Григорьевичем Поповым, с Мясниковым, а потом с Кассирским. Они категорически не принимали «точек зрения». Если не знаешь, что у больного, добирай факты, знаешь – доказывай.

Владимир Харитонович – кряжистый, большой человечина, высокого роста, широкий в плечах, огромные лапы. Но когда эта рука ложилась на живот, живот, как под гипнозом Мессинга, проваливался. У нас был анекдот, что Василенко пальпирует нормальную селезенку, это обычно недоступно. Мы были увлечены его культурой, там все было великолепно, артистично и направлено к одной цели – нащупать, поставить диагноз. Ведь иногда от того «есть селезенка», или «нет селезенки», определяется сразу все направление поиска и мысли. Мне скажут, ну ладно, заладил тут, у нас сегодня есть КТ, есть ультразвук, а пальпация это для дураков. Может быть, вы правы будете насчет дураков, но по опыту должен сказать, каждый из этих методов имеет свои границы. Честное слово, в моей жизни немало ситуаций, когда я находил пораженный орган, а сложные исследования – нет. 

Василенко не упускал ни разговор с больным, ни цвет его кожи, ни цвет мочи, ни грусть в глазах, ни консистенцию узла. Я не хочу никого призывать назад в 20-й, тем более, в 19-й век, когда родился Владимир Харитонович. И болезни другие, и методы дополнительные, но честное слово, я не знаю, что из того арсенала знаний, который нам дал этот великий человек, я бы мог выбросить. Память человеческая и наше отношение к учителям нужны больше всего нам, чтобы двигаться вперед с тем грандиозным багажом, который для нас подготовили наши учителя. Тогда не прозвучит, – Гиппократ уже устарел. Для дурака все устарело, и Пушкин устарел.

Аудиозапись в реанимации, 14-09-04

Я вам скажу, с чего начиналось наше образование. Василенко Владимир Харитонович открывает историю болезни, он  заведовал кафедрой пропедевтики, и говорит:

 – Фамилия – первое.

Все кивают головой, а кто-то иронично улыбается. Мы ржали, когда Владимир Харитонович нам говорил:

– Фамилия.

Он говорит:

– А смешно, вот я подавился костью, прихожу, а в селе один фельдшер. Я прихожу. Он говорит:

– Фамилия!

Я:

– КХ.

А он:

– Фамилия, я тебе сказал!

Я опять, а он говорит:

– А если ты сдохнешь, что я с тобой буду делать?

И вот так – фамилия. Это к вопросу о том, надо писать или не надо писать. Писать надо! К сожалению.

Разговор с ординаторами, 01-09-06

Владимир Харитонович Василенко, тот, кто кончал Первый Мединститут, должен был слышать эту фамилию. Он много десятилетий заведовал кафедрой пропедевтики, 20 или 30 лет был бессменным председателем московского научного Общества терапевтов. Я у него был заместителем. Я стал председателем этого Общества после его смерти. Владимир Харитонович Василенко, изумительный человек и врач фантастический. Он из школы Николая Дмитриевича Стражеско, и он владел физикальными методами исследования виртуозно, мы говорили, что Василенко пальпирует нормальную селезенку. Он ее прощупывал, этого никто не может, а он щупал, он большого роста, потом был грузный, огромные ручищи, но когда он клал эту руку на живот, живот превращался в желе. И можно лезть, куда хочешь – ему.

Об учителях
УК 25-01-08 DVD

Когда-то был такой терапевт, тоже очень давно, Владимир Харитонович Василенко. Изумительный терапевт, он был и Главным терапевтом Управления 4-го, он был Главным терапевтом фронта. И вот он, читая лекции студентам, говорил, – Василий Парменович. Мы должны хором были говорить, – Образцов.

– Николай Дмитриевич.

Мы хором должны были говорить, – Стражеско.

Я скажу, – Александр Леонидович. Мясников – 2-3 человека знают. Я сдуру выпускников 1-го медицинского, которые пришли к нам в аспирантуру, в ординатуру, спрашивал:

– Кто преподавал вам терапию?

– Терапию?

Я говорю, ну, ладно, спасибо. А хирургию?

– Да, хирургию, но, вот, не помню.

Ну, хорошо, хотите, я вам сейчас, сходу, – хирургию Салищев, Еланский, Гукасян, Салищева. Я знаю, я их всех знал, и по имени отчеству, конечно. Смешно меня спрашивать, кто такой Виноградов, я знаю, что это Владимир Никитич Виноградов, тот самый Виноградов, который лечил Сталина, и на фамилии которого было начертано, – в кандалы каналью. Потому что Виноградов после очередного инсульта сказал, что Иосиф Виссарионович, Вам надо сократить немножко свои занятия государственными делами. – В кандалы. Его виселица переставлялась, то на Манежной площади, то на Красной площади. Сталин играл этими виселицами. Это все осталось, это известно. Владимир Никитич Виноградов, к счастью, он вышел из тюрьмы. Кто такой Василенко, боже мой, кто такой Мясников. Мясников, да наполовину я читаю по Мясникову, это великие учителя.

Письмо Василенко по поводу знахарства
УК 17-12-99, Аудиозапись, 2003

Владимир Харитонович Василенко умирал у меня на руках в Кремлевке, после перелома шейки бедра, мы тогда не оперировали 90-летних стариков. Лежа в этой постели, умирающий Владимир Харитонович написал мне письмо, от руки.  Он завещал мне борьбу с мракобесием. Он органически не принимал рекламу всякой дряни – табака,  пива, парацетамола. Он не мог вынести этих колдунов, которые заговаривали, типа кашпировских и чумаков. Вы представляете себе эти знахари  для интеллигента такого класса, надо знать уровень Василенко. Письмо это опубликовано, но уже давно.

«Дорогой, счастлив, что есть еще время поздравить Вас с важным, не всегда обычным, достаточно колким выступлением в газете «Московские новости» от 6 сентября. Очень хорошо, что это получилось интервью, а Ваши заявления в нем звучат не как слова, а как удар кулака по столу человека, много лет занимающегося своим делом. Будем надеяться, что наши «коллеги» не будут отписываться гнилыми фразами – «с одной стороны, с другой стороны». Давно наступило время отчаянной борьбы честных медиков с паразитами наших несчастных больных, у которых они пьют кровь, нагло обещая выздоровление. К сожалению, у меня нет под рукой списка этих паразитов – лечебные браслеты, эбонитовые диски, иглы, экстрасенсы. Вы бы могли составить целый словарь этих кровососущих паразитов, окутывающихся мистическим туманом. Вполне естественная борьба медицинской общественности с этими антикультурными, бесчестными особами. К этому подстегивает «Московская правда», с серьезным видом описывающая мошенничество. Мои несвязные восклицания имеют целью направить наше терапевтическое Общество на борьбу с бескультурьем и жульничеством, тем более что в  нашу славную советскую печать проникают ядовитые газы псевдомедицины. Пишу я Вам это, Андрей Иванович, не только потому, что Вы»  – дальше комплименты, – «но и стоите во главе Общества теории и истории медицины».

Он меня назначил заведовать секцией теории и истории медицины.

«Я думаю, что Ваше боевое выступление по данной теме было бы ценно, интересно, тем более что здравоохранение и исследовательские институты на эту тему молчат, как рыба об лед. Конечно, это дело не одного дня и не одного года, а постоянная борьба медицинской общественности за здоровье пациентов. С товарищеским приветом. Василенко».

УК 17-12-99

У Владимира Харитоновича появились пролежни, я его положил на французский матрас – такую воздушную подушку, куда все время воздух поддувается, и человек в невесомости, он полежал и попросил убрать, потому что укачивает. А потом говорит:

– Каждый врач имеет право на ампулу цианистого калия.

И мне стало жутко, потому что я чувствовал себя скотиной, хотя народу вокруг было много. Я написал о нем воспоминания, там было о том, как  на каком-то академическом обществе выступал Василенко, он всегда говорил очень просто и очень ясные вещи, он говорил, в частности, о клизме. А  председательствовал тогдашний министр Борис Васильевич Петровский, человек, с которым у меня тоже очень теплые личные отношения, но это неважно. Борис Васильевич, когда он был министром, был очень собранный, подтянутый и очень государственный. Он говорил: “Товарищ Леонид Ильич Брежнев сказал”, он не мог сказать: “Брежнев сказал”. Это значит отставка завтра же. И вдруг Василенко на таком сиятельном собрании говорит:

– Я бы хотел поговорить о клизме.

Борис Васильевич:

– Вечно у вас, Владимир Харитонович, шутки странные.

– Борис Васильевич, клизма – это дело ответственное, кстати, а вам никогда не ставили клизму?

Понимай, как знаешь, 15 лет министр – знаете, сколько раз ему ставили клизму. Историю надо знать обязательно.

УК 17-09-04

Я вам скажу по секрету. Читает Василенко лекцию по пропедевтике легких – как перкутировать, как аускультировать. Потом говорит, – а теперь перейдем к проблемам черной и белой магии, я предоставляю слово доценту Вайнштейну. И уходит из аудитории. Рентгенолог начинает свою лекцию. Я не против рентгена, но если вы будете трактовать то, что вы видите, я тоже уйду из аудитории. Это интересно, это в целом, конечно, какой-то аккомпанемент, но не более того. Нельзя из этого вычленить ни пневмонии, ни отека.

Разёнков, Владос
Лекция «Сепсис и ДВС», 27-09-05

Был у нас гениальный, замечательный он человек и физиолог – Иван Петрович Разёнков. Он ученик Павлова, и хотя он Иван Петрович, но он все-таки Разенков. И он опубликовал это открытие выдающееся, вот была год назад конференция, мы это обсуждали. Он открыл в работах вместе с этим Институтом, тут заведовал клиникой Харлампий Харлампиевич Владос, они сделали эту работу здесь. Как живет организм? Вот считается, что у нас замкнутая система кровообращения, это наивное представление. По трубам течет кровь, вытекла, надо долить. Это все чушь, конечно, система абсолютно не замкнутая. Во-первых, в селезенке эритроциты лежат просто вне эндотелия. Во-вторых, когда капилляр получает кровь, то уже перед капилляром из крови плазма вся ушла в ткани. По капилляру текут одни эритроциты, хрустят и трещат боками друг о друга. В почечных клубочках 98% плазмы уходит из крови. И где они появятся, эти 98? В канальцевом кровотоке. Там они всосут обратно жидкость из канальцев. Значит, кровоток очень сложно себя ведет, он не замкнут, все время идет обмен с тканями. Но есть еще одна часть, которая, между прочим, имеет отношение ко всей клинике, это выделительная функция желудка. Желудок фильтрует из крови белки, полипептиды, углеводы, и жиры. Организм, как только попадает в условия голода, начинает заниматься развалом ненужных ему тканей. Жир – первое. Как он его съедает? Он разваливает эти ткани, конечно, по системе апоптоза, это не некроз. Продукты распада белка попадают в кровь в виде крупных полипептидов. И вот их организм выбрасывает в желудок. Желудок переваривает, сбрасывает в кишечник, в кишечнике они доходят до аминокислот, в том числе и незаменимых, всасываются в организм в чистом виде. Вы разрушили дом, и получили вместо дома – отдельно цемент, отдельно чистенький кирпич, это делает организм.

Бернштейн, Лурия
УК 11-10-04

Николай Александрович Бернштейн – совершенно выдающийся физиолог. Он изучал моторику движения, как она реализуется, путем бесконечных плюс-минус взаимодействий. Другой наш выдающийся соотечественник – Александр Романович Лурия, который восстанавливал контуженных. Ведь были люди, которые в результате контузии потеряли связь с миром. Они разговаривали после некоторого периода, но не знали, кто они, фамилию не знали, родственников не знали. И он месяцами работал с ними, чтобы восстановить личность. И вдруг – начиналось с названия какой-то станции, вдруг больного озаряло, и включалась его жизнь. А без этого нет, нет. Это все было сделано здесь. И вот это постепенное возвращение к жизни головы больного мы здесь и наблюдаем.

УК 29-09-04

Головной мозг собирается очень медленно, но связи восстанавливаются, это интереснейшее явление. Вряд ли в советской нейрофизиологии есть кто-нибудь равный Бернштейну. Лурия Александр Романович восстанавливал раненых на основе знания физиологии мозга. Это Бернштейн и Лурия поняли, что мозг работает, как система, я не как зона топических очагов. Вот этот очаг – за двигательную, этот – за переднюю ногу, а этот – за заднюю ногу. Извините, они определили, что работает вся система – могучим взаимозаменяемым механизмом. Это удивительные работы.

Блохин, Абелев
Интервью ОРТ, 19-11-99

Блохин поставил во главе своего Центра сильнейших специалистов страны. Причем тут Косыгин? Он ему не мешал, и, наверное, какие-то деньги подкидывали. Это энергия Блохина и интеллектуальный напор людей, которые его окружали. Я помню как всемирного класса специалист, Игорь Израилевич Абелев, который первый открыл способ диагностики рака печени по веществу, выделяемому опухолью, это был прорыв, после этого было много подобных открытий. Абелева стали давить в Институте Гамалеи, где он работал, Блохин, пользуясь своей властью, всю лабораторию забрал к себе и обеспечил работой. Наверное, он пользовался влиянием в правительственных кругах, если он мог себе позволять такие вещи, но я бы ему сказал спасибо.

Блохин послал Давыдова учиться в Подольск к Шапиро
УК 05-04-07 DVD

Если вы знаете биографию Давыдова, то началась она с того, что Блохин, увидев перед собой способного паренька-хирурга, сказал ему, - знаешь, Миша, делать тебе здесь нечего, поезжай в Подольск, там работает такой хирург Шапиро, вот ты у него поучись. Это надо было быть Блохиным, он великий деятель советской медицины, отличный онкологический хирург, и он сказал, – я не тот, вот Шапиро – тот. И Миша в Подольске учился высочайшей хирургии, он говорил, – Шапиро делал резекцию желудка 30-40 минут. В Москве в Институте Склифосовского – 4 часа, в 1-ом Мединституте – 4 часа с пятью ассистентами. А он один – фить, всё. И Давыдов этому там научился, это серьезная публика.

Давыдов
УК 23-12-08 DVD

Я как-то вечером после заседания пошел к Михаилу Ивановичу Давыдову в реанимацию смотреть больного, а потом в операционную. Вот примерно такая же картина была на операции. Он все убрал – начиная от толстой кишки, кончая частью 12-перстной. Я говорю, - ну, как, вы вывели толстую кишку. Он говорит, - нет, я никогда не позволяю себе оставлять стому, я сшиваю конец в конец. Больному, извините, 75 лет. Это неигрушечное заявление. Он мне говорит, - пожалуйста, пусть ваши ребята приходят ко мне, у меня на операции много стоит людей, которые смотрят. Друзья мои, не так уж много хирургов, которые готовы показывать свою технику. Я не знаю, чтобы вот так с легкостью мы уходили из брюшной полости, сшивая все конец в конец. Он директор Центра, он затратил огромные деньги на операционную, я не могу сказать, что мы технически сравнимы. Хотя операционный стол, когда я его увидел, я говорю, - Михаил Иванович, это же доска, ну, как. Он говорит, - да, доска вся операционная немецкая, а стол  операционный русский, я не позволяю ставить немецкие столы, с ними работать нельзя, они широкие, я должен ломать спину. А здесь нет, он узкий, удобный, и я работаю на нем. Понимаете, ранг Давыдова-хирурга для меня где-то эталонный. То, что он говорит, слушай, дорогой мой, слушай, а не хмыкай. Он же делает вещи абсолютно фантастические.

Бурназян
Аудиозапись, 05-09-08

Многие годы я работал в системе медицины Средмаша, заведовал клиникой в Институте Биофизики и работал под руководством выдающегося деятеля медицины Аветика Игнатьевича Бурназяна. Он был в свое время санитарным врачом в армии, которой командовал маршал Баграмян. Всю ядерную медицину в нашей стране с первого дня создавал Аветик Игнатьевич, это ядерная медицина и  медицина ракет. Мы отправляли в космос, мы отслеживали случаи отравления ракетным топливом, и, конечно, весь спектр лучевых больных прошел через наши руки.

Удивительный человек, необыкновенно деятельный, четкий, абсолютно бескомпромиссно преданный делу, и, надо сказать, хоть он занимался ядерной медициной, когда случилась холера в Астрахани, министр Петровский вызывает его и говорит, - Аветик Игнатьевич, поезжай. Аветик Игнатьевич был на всех подобных ситуациях – сибирская язва в Свердловске, холера в Астрахани, ядерные аварии. Когда случилась трагедия на подводной лодке, одновременно случилась другая авария, и у меня в отделе лежали больные, Аветик Игнатьевич со своим таким характерным легким акцентом:

– Андрей Иванович, вы взрослый человек, молодой человек, днем вы будете в Ленинграде смотреть больных.

А опыт у нас был огромный, такого опыта, как у нас, москвичей, по острой лучевой болезни, не было ни у кого.

– Ну, к вечеру прилетите, подумаешь, один час полета.

И так пару, тройку недель – утром обход в  Ленинграде, вечером обход в Москве. Это типично для Аветик Игнатьевича, он тебе поручает командовать, и ты будешь командовать, и с тобой будут считаться, таков порядок.

УК 19-09-05

Бурназяну после войны поручили атомную промышленность. Конечно, он ничего в этом не понимал. Когда появился космос – производство космической техники и топлива, это тоже поручили Бурназяну. 

А когда целый детский сад заболел в Свердловске, и стали помирать дети, Петровский снял трубочку и говорит, – Аветик Игнатьевич, надо слетать туда. Да я вас уверяю, что Бурназян рта не открыл, что он занимается ядерной медициной, а не поносами у детей. Полетел, облазил весь этот детский сад, кухню и понял, что все дело было в той доске, на которой рубили мясо, потому что она вся в щелях, и там как следует бактерии сидели.

Проходит несколько лет, эпидемия холеры. Тоже снимает трубочку Борис Васильевич Петровский, – холера в Астрахани. Бурназян не занимался никогда холерой, а ничего.

Так, если бы я ему на телефонный звонок сказал, – Аветик Игнатьевич, я не педиатр. Да он бы там расхохотался и сказал, – ты дурак, а не педиатр. Если б я ему заикнулся, что это не моя специальность. Ну, что ты! Тебе доверяют – работай. Сутки на размышление. Как он ехал на холеру, которую он не знал. Ему приказали, он все бросил, сел за книжку, вызвал профессоров московских, его накачали информацией по этой болезни, и он уже профессором приехал в Астрахань. Вот так, ничего особенного тут нет, это только очень глупые люди будут говорить, – знаете, Андрей Иванович, надо все-таки по специальности.

Борохов
УК 23-08-05 и УК 12-02-07 DVD

Надо прочитать книгу профессора Борохова, очень известный, один из сильнейших пульмонологов нашей страны. Когда он был на втором году ординатуры, его призвали в армию. Он имел занозистый характер, и кому-то из начальства его характер не понравился.  У нас все можно, и отправили его работать на остров Русский в заливе Петра Великого. Остров закрытый, абсолютно засекреченный. Борохов  поработал немножко, но это флот, там серьезные люди, и порядочных людей много. Довольно быстро заметили, что офицеры предпочитают ехать не во Владивосток, а к Борохову на Русский. И командующий говорит, – да, надо его в госпиталь поднять. Но Борохов занозистый – нервы портил начальству, ему не дают. Командующий говорит, - нет, я приказал. Отправили его тогда на Камчатку, в госпиталь. И буквально через несколько месяцев всем стало ясно, что этот старший лейтенант совсем не ординатор, он не может  работать ординатором, он заведующий отделением,  он  крупный врач. Это флот, начальник госпиталя ставит его, лейтенанта, заведовать отделением. Не положено, ниже майора нельзя, а чин ему не дают. Тогда начальство, которому он где-то там насолил, присылает комиссию. Борохов поднимает свое отделение, говорит, – товарищи офицеры, на обход, возьмите истории болезни. Полковник, приехавший его ревизовать:

– Никаких историй, докладывать будете лично вы.

И Борохов пишет: «Вот, тут он попался, вот, тут он влип. Потому что я всех больных знал, я их смотрел, когда принимал и минимум дважды в неделю делал обход и записывал. Поэтому для меня проблем не было. Фамилию доложил, год рождения доложил, диагноз доложил, анализы доложил». Поскольку экспромт, полковник в растерянности, у него задание снять Борохова с работы, а он не может, он в дураках. Тогда он говорит Борохову, – выйдете из палаты. И попытался поработать с офицерами, которые лежат в отделении, и они ему вломили. Это флот – там никого не боятся. Камчатка, дальше не пошлют. Он вынужден был записать: «оснований для снятия нет».

Рабухин, крупнейший пульмонолог, ставил четыре диагноза на одном легочном поле
УК 10-07-07 DVD

Я хорошо помню, тоже из области археологических раскопок, был такой Александр Ефимович Рабухин, крупнейший пульмонолог наш. Он показывал снимок и говорил:

– Вы видите, рак. А еще что? А еще RW 4 креста,  хорошо, а еще что? А еще палочки из мокроты. Да, хорошо.

Четыре диагноза у одного легочного поля было одновременно – рак, сифилис, туберкулез и бронхоэктазы.

Покровский перевел солдатика с менингококковым сепсисом в Кремлевку
УК 26-12-08 DVD

Я им вчера рассказал: тяжелейший больной, солдатик, температура 40, в течение дня он теряет артериальное давление. Лежит на Соколиной горе, его наблюдает главный инфекционист страны Валентин Иванович Покровский. И он видит, как у этого мальчика, солдатика, чернеют концевые фаланги. Для этого не нужна микробиология, для этого достаточно иметь на плечах голову и поставить диагноз – острый менингококковый сепсис. Только он дает такую картину. Посева не будет, посев придет, когда надо будет оформлять патологоанатомический диагноз, это острый менингококковый сепсис. Главный инфекционист страны, пользуясь своим положением, звонит Чазову и говорит, - понимаешь, мне нужно перевести больного в Кремлевку. Этого не бывало. Если собьют на Рублевском шоссе человека, его никогда не привезут в Кремлевку – не положено, а повезут за тридевять земель. А тут он переводит в Кремлевку. Почему? А потому что Чазов у себя в Институте, в нешироком кругу - Баркаган, Богомолов, Гогин, Мартынов, ваш покорный слуга, провел круглый стол по заражению крови, где дали определение сепсису, как сочетанию инфекции с ДВС. Это слова? Нет, это не слова. Покровский знал, что этого больного спасти можно только в условиях такого понимания заражения крови. Что мы делаем? Привозят труп – он уже никуда не годен, он на допамине, на ИВЛ, помирает. Мы ему ставим гепарин, мы ему делаем массивный плазмаферез, мы ему вливаем 2 литра плазмы, и, конечно, 24 миллиона единиц пенициллина в  вену. Один пенициллин не сработает, не забудьте, черные пальчики, это тромбозы, тут все ясно. Одна плазма не поможет. Стабилизируется состояние к утру, он в течение нескольких дней слезает с допамина. Мы его лечили долго, концевые фаланги на ногах он потерял, не все, а две-три, ну, подумаешь. Выписался он скелетом, он был истощен до последней степени, потому что ДВС-то был настоящий. Все паренхиматозные органы, все было сожжено тромбами. Но он выздоровел, потом все восстановил, все нормально. Это понимание процесса, понимание патогенеза, только массивный плазмаферез, массивное вливание плазмы, внутривенный – не какой-нибудь, внутривенный непрерывный гепарин, конечно, на фоне пенициллина могли привести его в порядок. Мог ли обеспечить на Соколиной горе на базе своего Института и своей кафедры главный инфекционист страны? Не мог, и он это понимал и не постеснялся от себя перевести, ну, фактически, к себе же. Что такое Кремлевка? Он там Главный инфекционист. Но это было интеллектуальное решение.

Пинкель
УК 01-09-08 DVD

Пинкель, наш замечательный друг, американский врач из группы гематологов, которые открыли лечение острого лимфобластного лейкоза детей. Во Франции это сделал Жан Бернар, а в США - Пинкель, Холланд, Фрей, Фрайрайх сделали это мировое открытие. Фантастическое достижение. Но Дональд Пинкель – это больше открытия, это человек,  философ, гуманист, которого мы еще не постигли до конца. Работая в штате Техас, каждый день сталкиваясь с мексиканскими детьми из незастрахованных семей, не подлежавших программному лечению, он немедленно сел за изобретение более дешевой, но все-таки эффективной программы лечения лейкоза. Мексиканские дети ему не давали спокойно спать, он был честный ученик Гиппократа и последователь его морали. Когда мы послали Пинкелю письмо с соболезнованиями по поводу взрыва 11 сентября, он прислал нам в ответ благодарность. Но что он написал, когда несчастье коснулось его страны, его народа: «надо умерить свою алчность и чувствовать боль других». Ничего себе! Вместо взаимного успокоения он нам объяснил, - ребята, причина не в сумасшедших, а в нашем собственном безумии, мы оставляем без помощи и без еды тех, которые потом взрывают наши дома. Это Пинкель.

Я читал работу Пинкеля, как свою жизнь
УК 19-02-09 DVD

Я получил перевод книги Дональда Пинкеля, где он описывает, как они сделали программу лечения острого лимфобластного лейкоза у детей. Полупарализованный Пинкель (он пошел служить в армию, чтобы бороться с фашизмом, а там у него случился полиомиелит, и он потерял способность нормально ходить) и крошечная группа людей, получив данные, что преднизолон помогает, но ненадолго, метотрексат помогает, но ненадолго, пуринетол помогает, но ненадолго, посмели попытаться создать комплексную программу лечения. Результатом явилось то, что они стали вылечивать 50% больных. … Я читал работу Пинкеля, как свою жизнь - мы шли параллельно.

Джим Холланд и его жена, к вопросу о детях
Разговор с ординаторами, 04-09-02 DVD

Джим Холланд один из авторов программы лечения острого лимфобластного лейкоза у детей. Никто из нас не верил, даже когда было опубликовано,  - да врут они все. Потому что из года в год из 100 детей умирало 100, из 1000 – 1000, и вдруг. Джим это знал, ему во всем мире не верили. Он приехал на год в Москву, работал в Онкоцентре и писал в газетах. А педиатры все равно не лечили, всё это считали пропагандой. Так вот он привез с собой жену, она доктор наук,  психиатр, основатель психоонкологии, и у них то ли четверо детей, то ли больше, я теперь забыл, но это для вас совершенно одна и та же цифра. Она мирового класса специалист и жена крупнейшего специалиста в мире. Это к вопросу о детях.

Фолькер Диль
УК 01-09-08 DVD

Фолькер Диль, это мой товарищ, друг, лечил одну нашу спортсменку от безнадежного уже лимфогранулематоза. Я просто наслаждался языком записей его консультаций, это был мой врачебный язык. У нас одна школа – немецкая классическая медицинская школа. И когда я вам говорю - Шустров, Владос, советская школа и т.д., это не квасной патриотизм, я помню, что образование медицинское пошло у нас из Германии. А могло быть и другим.

УК 01-09-09 DVD

По лимфогранулематозу наши данные лучше, чем у Фолькера Диля. Я только прошу помнить, что программа предложена Фолькером. Величайшая заслуга человека, который выбрал себе одну дело на всю жизнь, но и награда велика - он добил лимфогранулематоз до 94-93% выздоровлений.

Когда я Фолькеру рассказал наши данные, он, - Андрей, не может быть, чтобы у тебя был один узел, и по «плохой» морфологии, ты ставил 4-ю стадию. Я думаю, что виновником расхождения является позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ), которая у Фолькера есть, а у нас нет. Стоит очень дорого. Да и черт с ним, когда речь идет о 2-3%, нечего заводиться. Но когда мы Фолькеру показали морфологию, он за это схватился, и он об этом стал писать (правда, после нас, мы опубликовали раньше, тут у нас приоритет) – морфология, как критерий стадийности.

Портретная галерея - не врачи
Каминский
УК 04-11-04

Григорий Наумович Каминский, первый нарком здравоохранения Советского Союза, имел два курса медицинского института. Каждый вечер он вызывал московскую профессуру к себе в кабинет и получал медицинское образование. И советовался, как организовать здравоохранение. Профилактическое направление советского здравоохранения структурно сделал этот профессиональный революционер. До этого он заведовал Сельхозотделом ЦК. И отказался помогать в коллективизации, поэтому его вежливо, тогда еще с ними обращались вежливо, перевели на здравоохранение. Он там работал хорошо.

Не надо недооценивать дилетантов. Вся наша тяжелая промышленность была сделана под руководством фельдшера - Григория Константиновича Орджоникидзе. Но лучшего наркома не было, как известно. 

Шостакович, Сталин и другие
Аудиозапись в реанимации, 2005

Дмитрий Дмитриевич Шостакович потомственный революционер, он внук польского революционера, высланного в Сибирь, он родственник великого писателя Юрия Домбровского. Сталин ломал Шостаковичу хребет, и как на это реагировал Шостакович? Он писал музыку. Но он отказался писать оперы, хотя он по конструкции композитор оперный, композитор действия.

Была удивительно красивая песня «Нас утро встречает прохладой»  из кинокартины «Встречный». Стихи к ней написал поэт Борис Корнилов, которого Сталин расстрелял. Корнилов муж Ольги Берггольц, и Ольгу Берггольц пытали, и у нее на пытках случился выкидыш. Она бездетная,  он вообще сгинул, а песня такая, что вы не можете жить без нее. Тогда сделали так, музыка Шостаковича, слова  народные. Это так же, как «По долинам и по взгорьям». Песня – да, композитор – да, но были слова. И автор этих слов тоже громыхал свои лет 18 в лагерях. И когда вернулся – он нищий, вся страна поет его песню, а его фамилии нет. Парфенов его фамилия. И он пришел к своему старому другу Михаилу Шолохову, – Миша, помоги мне. Миша вынес ему свои старые штаны. Он посмотрел и говорит, – хорошо, Миша, эти штаны меня прокормят, я их буду везде показывать.

Не тот Боткин
Терапевтическое Общество, 22-12-99

Василий Петрович Боткин в свое время был гораздо более знаменит, чем его брат. Он существенно старше Сергея Петровича. Василий Петрович никакого образования не имел, купец по происхождению, его отец, крестьянин, открыл чайную торговлю. Василий Петрович был необыкновенно образованным человеком, свободно владел всеми европейскими языками, он был крупным литературоведом, многое написано под псевдонимом. Есть три тома его историко-литературных сочинений. Он не просто лично был с кем-то знаком, он реально тянул на своих плечах “Современник”, у него жил Белинский, он был хорошо знаком с Чернышевским, он был на “ты” со всеми литераторами того времени. У него дневал и ночевал Тургенев, бывал Лев Николаевич Толстой. Василий Петрович ездил к Александру Ивановичу Герцену, перевозил нелегальную литературу в Россию, он был знаком с Энгельсом, с Карлом Марксом. Это не значит, что он был революционером. Василий Петрович Боткин написал совершенно уникальные “Письма из Испании”. Когда умер Николай Васильевич Гоголь, Иван Сергеевич Тургенев написал слова памяти, а Боткин издал. Николай I лично распорядился посадить Тургенева в  участок, а потом выслать в деревню и установил гласный надзор над Василием Петровичем Боткиным. Это были вовсе не либеральные времена в России, как некоторым кажется.

Эфроимсон
Интервью газете ЗОЖ, 28-04-05, Интервью с Гинзбургом и А.И, 06-06 DVD

Был такой генетик в нашей стране Владимир Павлович Эфроимсон. Владимир Павлович Эфроимсон с обычной судьбой советского гения. В 32-ом, по-моему, году он заступился за Четверикова. Может быть, не заступился, но просто сказал, что тот  великий ученый. Этого хватило на то, чтобы ему дали то ли три, то ли пять лет тюрьмы. И ему очень крупно повезло – он сел до 37-го года. Его освободили году в 35-ом. Я по памяти говорю, это не так трудно проверить. Владимир Павлович Эфроимсон, отбарабанив свои годы, закончил в промежутке между арестом и войной Университет. По-моему, он даже успел защитить кандидатскую диссертацию, ушел на фронт, всю войну прошел благополучно – в разведке, скрывая с помощью командира, что он сиделец. Получил свои ордена, все, что ему положено, окончилась война, а тут нагрянула лысенковская Сессия. А он, образованнейший генетик, объяснил окружающей публике, что Лысенко – просто прохвост и невежда. За это его наградили 10 годами. Он отдохнул неполный срок, к счастью, Сталин сдох, – можете написать в моем интервью – сдох, а не умер. Сдох. Второго такого палача мировая история не знает. Это тоже можно записать. Эфроимсона освободили, и в кратчайший срок он восстановил разгромленную советскую генетику. Это ведь, чистая случайность, что Владимир Павлович Эфроимсон сохранил в своей голове генетику. Он только вышел из тюрьмы, моментально написал эту замечательную книгу – «Введение в медицинскую генетику». А так, вообще ничего не было, просто пустыня. Это совершенно гениальный человек.

Гельфанд
Аудиозапись, СПб, 15-09-06

Мой хороший знакомый,  академик всех Академий, лауреат самой высшей математической премии, аналога Нобелевской премии, Израиль Моисеевич Гельфанд. Началось с того, что академик Колмогоров что-то решает, записывает, а кто-то ему в затылок сопит и говорит:

– Здесь надо то-то написать.

– Ты кто такой?

– Я Изя.

– Откуда, Изя?

– Из Кременчуга.

– Что ты кончил?

– Техникум не кончил.

– Я несколько лет бьюсь над этой теоремой,  а ты ее решил за три минуты! Пойдешь ко мне в аспирантуру.

И он стал сначала кандидатом, потом академиком, а высшее образование так и не получил.

Разговор с Гинзбургом 05-03-06

Что сделал Гельфанд? Он сделал советскую биологию. Это поразительно. Клеймо участника его семинара стоит на самых толковых наших ученых. Когда заболел его сын  Саша Гельфанд,  Израиль Моисеевич пришел к моему учителю Кассирскому, и стал ему что-то говорить, видимо, немножко нудил. Кассирский, указывая на меня:

– Вот, вошел мой замечательный молодой ученик, он в этом разбирается.

И стал сам рассказывать теорию возникновения лейкозов – совершенно бредовую, но общепринятую. Была идея, что вся система клеток вдруг заболела. Я вставил только, что в основе лейкоза лежит одна клетка. Гельфанд посмотрел на меня и говорит Кассирскому:

– Хорошо, хорошо, я все понял, разрешите, мы с этим молодым человеком пойдем.

И мы ушли, и он все мои знания намотал на палец так, как будто кишечник из меня вытянул. И попросил посмотреть сына. Тогда я стал лечить его сына. Он долго болел, была ремиссия, ездил  к  Матте  в Париж. Конечно, я потом лечил у Гельфанда всю семью, и мы просто были очень близки.

Сказать о Гельфанде, что он хам, это все равно, что ничего не сказать. Он груб до безобразия. Но он сказал, – давайте организуем семинар по клеточной дифференцировке. Это был первый человек, с которым мы по-настоящему обсуждали причины возникновения лейкоза. Потом на семинар пришел будущий академик Спирин, будущий академик Абелев, потом Саша Нейфах, потом Атабеков – будущий академик, Скулачов – будущий академик. Черт с ними, что они академики, там масса всего было интересного, и все крупнейшие будущие биологи, были в этом семинаре Гельфанда. И детей наших Гельфанд стал притягивать на семинар.

Гельфанд хотел с помощью компьютера ставить диагнозы
Лекция «Сепсис», 26-09-05

Мой учитель,  математик Израиль Моисеевич Гельфанд,  который вел когда-то биологический семинар, гениальный человек,  он жив, но сейчас живет в Америке. Почему гений, потому что нормальный человек не может говорить и слушать чей-то разговор. Гельфанд  ведет семинар, ты начинаешь выступать, в это время он громко с кем-то разговаривает,  потом раздается знаменитое гельфандовское:

– Слушайте, что он нам рассказывает. Я ничего не понимаю.

Ну, ты же, черт бы тебя побрал, не слушал.

– Ну, хорошо, давайте я вам расскажу, что он тут плел.

И Гельфанд начинает пересказывать не только то, что докладчик рассказал, но те выводы, которые могли бы быть (если бы докладчик был умнее) сделаны из того, что он собирался рассказать. От него могла башка треснуть, – как он разговаривал. Бывают люди и такого сорта.

Он решил заняться медициной, он думал с помощью компьютера ставить диагнозы. Вызвал несколько терапевтов, работает с ними, и мне говорит:

– Андрей Иванович, мы, знаете, с сепсисом двинулись, потому что вы же не высеваете флору из-за антибиотической терапии, вы же всегда опаздываете с посевом, а лечить надо быстро.

– Да, да.

– Ну вот …

Я говорю:

– Знаете что, Израиль Моисеевич, вы нашли один только сепсис.

– Какой?

– Менингококковый.

– Подождите. Вы что, с Мишей говорили, да?

– Нет, я ни с кем не говорил. Есть один сепсис, который ставится клинически. Но на самом деле, не один, золотистый стафилококк тоже клинически очерчен.

– А что там бывает?

– Кровотечение.

– Черт возьми, зачем же тогда эти месяцы труда, издевательства над компьютером, если обыкновенный терапевт может меня так срезать. Это нехорошо.

И он бросил этим заниматься. Он еще к тому же хотел диагностировать рак легкого. Ну, примерно то же я ему рассказал.

В чем тут дело? Тот объем информации, который мы называем клинической картиной, на самом деле используется мною, как компьютером. Я вижу больного и узнаю кучу сведений, которые не запрограммированы нигде, но мне становятся известны. Вы узнаете человека:  посмотрел – узнал. Попросите описать словами, пустой номер. Так и сепсис менингококковый.