Академик А. И. Воробьев

Пресса

Академик Андрей Воробьев

Андрей Воробьев — врач в третьем поколении (дед и отец тоже были врачами). Начинал он после окончания института участковым врачом в районной больнице. Был и министром здравоохранения России. Ныне возглавляет Гематологический научный центр Российской академии медицинских наук. Одновременно — главный терапевт Медицинского центра Управления делами Президента Российской Федерации, председатель Московского городского научного общества терапевтов. Доктор наук, профессор. Избран академиком двух академий — главной Российской и отраслевой — медицинских наук. Считается одним из лучших диагностов мира. В советские годы за заслуги в ликвидации медицинских последствий аварии на Чернобыльской АЭС награжден орденом Ленина. Лауреат Государственной премии СССР.

 


От интерната до Совмина

Список научных трудов и общественных нагрузок моего собеседника можно еще долго перечислять. Но иногда больше, чем недоступные обыденному сознанию достижения, говорят факты повседневной жизни. Поздним вечером в пятницу Андрей Иванович вернулся из служебной командировки. Ранним утром в субботу он уже меня ждал в своем рабочем кабинете. Бодр и свеж. Как-то и не верилось, что Воробьеву через две недели исполняется 80 лет.

— Если это интервью человека, который должен подводить какие-то итоги, то это не пойдет, потому что я это делать не собираюсь, — сразу сбил меня с юбилейного “настроя” Воробьев. — Я только что из Армении. Ну как это можно подбивать бабки? Работать надо! И “я в долгу перед бродвейской лампионией, перед вами, багдадские небеса, перед Красной Армией, перед вишнями Японии — перед всем, про что не успел написать”, — как говорил Маяковский. Он в долгу, и я в долгу. В меня столько вложено, в меня ввалена такая прорва информации, что не отдать ее — просто преступление.

— Я потрясена жизнью вашей...

— Да разве это жизнь! Как в старом еврейском анекдоте: разве это дети, это же сволочи!

— Ну как же? Человек родился, родителей репрессировали, вырос в детдоме...

— Это был интернат военных времен. Да нет, рос я нормально — как грибы росли. Понимаете, факт потери родителей — он страшный. Вспомнить детские мечты, ночные, о том, что я опять увижу на лугу идущего со станции отца... Почему-то именно папу. Наверное, потому, что мама писала письма. Его уже давно не было, а я все ждал отца. Это, конечно, ужасно.

С другой стороны, спросите: у тебя детство было? Было. У тебя счастье в жизни было? Конечно! И когда вы видите картину Николая Ярошенко “Всюду жизнь”, где из тюремного вагона смотрят каторжники, а на перроне голуби, которых они кормят, и там же ребенок с рук матери выглядывает в окно. И у него тоже детство. И оно переживает свои эпизоды счастья. Это нельзя передать людям, которые не обременены ни горем, ни нищетой, у которых все катится ровно, по накатанной, не ими проложенной дорожке. Это, знаете, как пошел за грибами и увидел белый. Это счастье! Или пошел на рынок и купил грибы. Результат один и тот же. Но разве это счастье?!

Да, было тяжело, но это наша эпоха, и я от нее никуда не уйду. Она делала меня. Я очень хорошо знал многих деятелей революции. Красивейшие люди! Они почти все были расстреляны. И вкладывали они в меня много. Хотя могут сказать: брось трепаться, ты отца потерял, когда тебе и восьми не исполнилось. Но за эти годы я от него получил все — на всю жизнь.

— А что именно?

— Мораль. Отношение к обществу. Я ему задал вопрос: “Папа, а он что, царь?” Про Сталина. Он мне ничего не ответил. Погладил по голове. Этого хватило на все 80 лет жизни. Почему нужно громоздить стога пустых слов, когда можно обойтись одним-двумя? Они умели. И считали, что отдать свою жизнь за счастье народа не жалко. Я не могу сказать, что в этом было что-то порочное, легкомысленное. Революция была абсолютно неизбежна. После 9 января никаких шансов на сохранение самодержавия не оставалось. Могла революция пойти по буржуазно-демократическому пути? Могла. Было бы это лучше? Возможно. Но чего в стране не было, так это буржуазной демократии, настоящей кадетской партии. Это либеральные болтуны, которые ратуют за свободу. Мы их хорошо знаем сейчас. Я их терпеть не могу! Их надо поганой метлой гнать. А кто против свободы? Мы все представители христианской эры.

Современный социализм, который в Швеции, Норвегии, Финляндии, Дании, он же не мог быть построен без борьбы. Разве он упал к ним с неба? Почитайте Мартина Нексе про Данию начала ХХ века. Это ужас, нищета, жесточайшая эксплуатация рабочих. Но прогремел у нас Октябрь, Гражданская война, которая вышибла отсюда и англичан, и американцев, и французов, и японцев, и буржуазия там поняла, чем это им грозит...

Вот эти мерзавцы судят Ярузельского сейчас. Просто политические подонки и холуи американские. Ярузельский — гениальный политик. Он сумел уйти от того режима, который мы навязали своим сателлитам, польским в том числе. Уйти тихо, абсолютно без крови. А эти-то что? Они же на всем готовом и на американских харчах. Какие они правители?!

Вообще это не исключительный пример в мировой истории, когда люди то, что исторически назрело, принимают в переговорном реформаторском плане. Но мы предпочитаем под грохот пушек. Конечно, ельцинский переворот я бы никогда не приветствовал и считаю его исторической пропастью для страны, из которой она только начинает выползать.

— Андрей Иванович, расскажите, как вы в период этой исторической пропасти работали министром. И почему ваша карьера продлилась столь недолго?

— (Смеется.) Как говорится, все на свете относительно, и поэтому я могу сказать, что я пробыл на этом посту относительно долго. Потому что министры летели через два-три-четыре месяца. Премьер Бурбулис продержался, по-моему, два или три заседания. Вице-премьер, а потом и. о. премьера Гайдар начал позже меня, закончил раньше.

У Ельцина был такой порядок — он ломал. Есть воспоминания Николая Ивановича Рыжкова, я с очень большим уважением отношусь к этой фигуре, я с ним в Чернобыле работал, замечательный человек. Он пишет: приходит к Горбачеву, сидит у него Лигачев. Горбачев спрашивает: ты Ельцина знаешь? Рыжков был директор Уралмаша, а это выше, чем секретарь обкома — не по номенклатуре, а по делу. Рыжков: знаю. “Вот мы думаем взять его в Москву”. Рыжков говорит: что вы делаете?! Он вам все разрушит. Но понял, что решение уже принято.

Ельцин — разрушитель. Идти по Новозыбкову (город в Брянской области. — Л. С.) и выгонять директоров магазинов, заводов, публично кричать на площади — это его стиль. И то, что я продержался в Правительстве год с лишним, было только потому, что ему было не до здравоохранения. Он бы его, конечно, уничтожил раньше, но на очереди стояла промышленность — надо было разрушить ракетостроение, высокотехнологичные производства, авиапром и автопром. Руки до здравоохранения не дошли.

Я должен сказать, что на Совмине никогда не обсуждались политические вопросы. Они вообще не стояли. Например, не была обсуждена Беловежская Пуща. Как будто бы ее и нет. Совмин проходил в не очень приятном варианте. Выступления были по своей отрасли. Мне практически не приходилось говорить. Обстановки совета министров не было. Это была обстановка каких-то странных отчетностей, при этом сегодня докладывает Лопухин (министр топливной промышленности и энергетики), хорошо докладывает, а наутро мы узнаем, что министр уже не Лопухин, а Черномырдин. Никто никогда не знал, где он окажется завтра, — все решалось в один день. Но должен сказать, что здравоохранение — это единственная отрасль, и это люди должны знать, которая нисколько не была разрушена в тот период. Ни одна больница не была приватизирована или закрыта, уцелели все наши НИИ. Физики этим похвастать не могут!

— А как вам это удалось?

— Думаю, что Ельцин недоглядел. А мы с Владимиром Ивановичем Шахматовым, он был замминистра у меня, сделали Указ Президента от 26 сентября 1992 года по сохранению высокотехнологичной медицины. Его в Совмине проводил Черепов Виктор Михайлович, помогал Покровский Валентин Иванович, но основная работа была наша.

Мы написали указ, по которому высокотехнологичная медицина финансировалась отдельной строкой бюджета. Вне Минздрава. Мне говорят: “Что ты делаешь? Ты же министр, а пишешь такой указ?!” Но я-то знал, что министр я временный, а указ останется, и по нему высокотехнологичную медицину профинансируют. Документ касался только федеральных учреждений (ну что я мог сделать!) — туда относились сердечно-сосудистая хирургия, нейрохирургия, опухоли крови, гемофилия, в общем, все очень дорогие методы лечения. Вот наш институт — он жил только этим указом. Конечно, получив деньги на высокие лечебные технологии, я тихой сапой отстегивал их на фундаментальные исследования нашего института. Зачислял биологов во врачи и т. п. Вообще, если вы мне дали деньги, я их сумею потратить. И таким образом сохранилась у нас в стране большая медицина. А это серьезное дело!


Негромкие подвиги интеллигентов

 

— Я рассказывал этот эпизод со спасением медицины, а сделала это микроскопическая кучка русских интеллигентов. И так было всегда. Во время войны русский интеллигент, лейтенант, читает университетские журналы и видит, что из англоязычной литературы исчезают работы по ядерной технологии. В чем дело? Для него это секунда озарения, и он пишет в мае 1942-го письмо в правительство: они делают бомбу. Нам нужно задуматься. Это Георгий Флеров, будущий академик. Интеллигент. Одиночка!..

Или: сидит немец на 50-градусном морозе на Северном Урале, Борис Викторович Раушенбах. Лагерникам полагался барак, а высланным немцам — нет. Они жили под навесом без стен. За зиму погибла половина. И ему приходит озарение — формула самонаводящегося зенитного снаряда. И вместо того чтобы думать, как бы не попасть на очередную лесопилку, он на клочке газеты пишет формулы и отправляет их в свое бывшее КБ. Нашелся интеллигент-энкавэдэшник, который это пропустил. Нашелся интеллигент в КБ, который это принял к сведению. Нашелся интеллигент, который отправился на Лубянку и сказал: любой ценой спасите его. И мы имели Раушенбаха, фотографии обратной стороны Луны, гениального интеллигента русского — высшей пробы! Оставьте в покое — немец, еврей, татарин — это не для нас. Вот что может один человек! А если нам объединиться?

Недавно был такой проект: разгромить академию, поставив во главе НИИ и всей академии наблюдательный совет. Был? Был. Лично я, не примите это за хвастовство, да и мне...

— ...есть чем хвастаться.

— Да. Я понимал, чем это грозит, и, наверное, такое же озарение было у Флерова. Пишу письмо, где в достаточно резкой, но тактичной форме критикую эту затею и говорю, что это смерть для науки. Понимаю, одной подписи мало. Разговариваю с Рыжовым, Кудрявцевым, Виталием Лазаревичем Гинзбургом, Давыдовым, Савельевым. А потом на собрании академии, на отделении, Саша Спирин после доклада ученого секретаря Григорьева вышел, держа в руках газету, и говорит: наши товарищи написали статью против наблюдательных советов. Я прошу членов отделения, кто согласен, подписаться. Он превратил статью в массовый, всеакадемический протест. Один? Один. Тут один, там один, но результат-то есть!.. Отбились мы от наблюдательных советов. А вот Академия педагогических наук с этим согласилась. Медицинская академия должна была вот-вот пасть на колени. Но не пала!


От ассенизатора до футуролога

 

— Андрей Иванович, скажите, а когда вы осознали себя великим человеком?

— Никогда в жизни себя таким не считал.

— Ну это же очевидно. Блестящий ученый. Выдающийся организатор здравоохранения. Наконец, замечательный врач.

— Нет, нет! В войну я был в интернате — село Буб Молотовской области (теперь это Пермский край). Однажды ко мне подходит воспитательница и говорит: “Андрей, ты видишь уборную? К ней же подойти нельзя”. А мороз жуткий — 54 градуса. Столбик нечистот вылез наружу из очка, поэтому сесть там уже нельзя, и все садятся вокруг. Она мне говорит: “Андрей, ты мужик или кто?” — “А что?” — “Надо вырубить это все”.

Первый мой гонорар был кусок хлеба — 200 граммов. Представляете, ломом это рубить — все летит в лицо! Конечно, такая работа не нравится. Но кто-то должен ее сделать. И я сделал это не только из-за куска хлеба. Хотя он и не был лишним. Но человек, который это когда-нибудь проделал в своей жизни, уже никогда не будет считать себя великим.

— А где вы научились так хорошо говорить?

— Думаю, что от отца. Папа, мама, книги, речь в доме... Я вообще хотел поступить на литературный факультет педагогического института, но моя любимая учительница Варвара Александровна Царева сказала: “Нет, Андрей, в учителя ты не пойдешь. Иди во врачи. Жизнь сложна — посадят, надо там работать врачом”. А мы все считали, что нас посадят.

— Но вы все-таки, несмотря на такую сложность пути, считаете себя советским человеком?

— Абсолютно! Я до мозга костей советский человек, и любое выступление я начинаю со слов: “Уважаемые товарищи!” И прошу меня не перевоспитывать. “Наше слово гордое “товарищ” нам дороже всех красивых слов”.

— Мы живем в эпоху совершенного смещения добра и зла. Неужели и тогда это было?

— Нет.

— Ну как же! Людей сажали, расстреливали.

— Понимаете, если ты себя считаешь членом общества, то твоя жизнь принадлежит обществу. Это не может быть позой, это должно быть внутреннее мироощущение. Это одна жизнь. И другая — накопить. А дальше что? Три аршина нас все равно ждут в любом варианте.

Сегодня нужно осознать нутром: не дурачок был Лев Толстой, совсем не глупым был Иисус Христос, и апостол Павел, который проклял все свое прошлое и жизнь отдал пропаганде христианства, морали этой, и Махатма Ганди не наивный человек, который говорил о непротивлении злу насилием. Сегодня надо создавать структуру, признающую, что зло войной победить нельзя. Время волевых решений уходит.

Американцы начали борьбу за мировое господство. Расчленение Югославии. Ирак. Буш — это политическая шпана. Это насквозь изолгавшийся политик, который поставил рекорд по политической лжи. Как он мог возглавить страну? А может!

И вот тут мне кажется, что мы очень недооцениваем, мы — научный мир, я себя к нему причисляю, роль науки. Те средства информации, которыми сегодня мир владеет, сегодня могут выбрать в президенты любой страны любого. Кретина, лошадь, собаку, кого хотите. Потому что давление СМИ превышает защитные возможности человеческого мозга. Это должны раскрыть, и обнажить, и объяснить, и сделать вне закона научные работники. Политики этим заниматься не будут. Они этим будут пользоваться.

Я думаю, что сегодняшнему агитпропу должен быть противопоставлен агитпроп научных работников. Я случайно увидел статью Виктора Садовничего об образовании, он пишет, что это важнейший элемент структуры развития общества. И, конечно, оно должно быть бесплатным. В нем заинтересовано само государство, если оно хочет развиваться.

Надо управлять планетой. Накопилась масса несправедливостей, в том числе территориальных. Как их решать? Консенсусом. Об ООН вытерла ноги Америка. А что взамен? Все равно это элементы всемирного правительства. К этому идут. Оно создано для Европы. И роль современных психологов, историков, ученых вообще здесь трудно переоценить. И если нам удастся как-то объединиться, перестать трусить — власть это не будет приветствовать, хотя серьезной власти это необходимо, — это будет замечательно. Управлять указами, приказами — это время прошло. Надо все просчитывать, продумывать. Роль науки сегодня становится жизненно востребованной независимо от отношения к ней власти...




...К сожалению, в данное интервью вошла только треть из того, что Андрей Иванович успел мне наговорить за час с небольшим нашего общения. Но послушаемся умного человека (и, без сомнения, великого) и не будем подводить итогов. Скажем только, что Андрей Иванович Воробьев — достойный сын Отечества, которым мы, его современники, можем гордиться. Долгих вам лет, добра, счастья, здоровья и новых свершений на благо России!

 

 

 

 

Лидия СЫЧЕВА

"РФ сегодня", 2008 №20