Академик А. И. Воробьев

Катастрофы, тюрьма, родина

Катастрофы




 

 

От редактора.

 

Этот раздел – место, где личная позиция Воробьева выступает особенно ярко, и она может подвергаться сомнению читателя, в отличие от его позиции в медицине, где он всегда на стороне пациента. Когда пациентом оказывается преступник, сидящий в тюрьме, или чудовищная Родина, или катастрофы, в которых виноваты люди, эта позиция может смущать. Но нам кажется, что из текстов, которые вы прочтете, ясно, что это та самая позиция. Воробьев остается в катастрофах, в тюрьме и по отношению к своей Родине на стороне больного человека. Ему неважно, за что человек попал в тюрьму, ему ненавистна тюрьма, ему неважно в результате чьих ошибок его Родина в беде, он любит свою Родину и готов бороться за любое улучшение ее состояния. Его не интересует причина катастрофы, потому что он должен спасти ее жертв.

 



"С момента катастрофы не существует времени суток. Существуют часы."

А.И.Воробьев

 



Лучевая болезнь
УК 10-09-04

Аветик Игнатьевич Бурназян, замминистра здравоохранения, ведал атомной промышленностью. Служба была построена таким образом. Ваш покорный слуга заведует отделом в Институте Биофизики. Отдел более или менее автономный – клиника. У меня есть зам. директор и есть директор. Над директором  Бурназян, над ним  министр.  Как осуществляется работа – Бурназян, не говоря ни слова никому, снимает трубку:

- Андрей Иванович, вы знаете, на Новой Земле, там, понимаете, облако. Ну, вы же понимаете. Через часов 6-7 они прилетят. Немного, человек 70, может 72 – я не помню точно. Вам надо принять.

У меня 90 коек. Они, конечно, заняты. 70 больных. Но я получил приказ – мы кладем. Без звука. Дозы он не знает, накрыло облаком. Дозиметристы дают от 1000 до 100. Все – на койках. Все в порядке. И потом, отчет – только ему. Вот есть Брежнев, есть Бурназян, есть клиника. Работали с Рыжковым по Чернобылю. Есть Рыжков, есть клиника. Все. По клинике отвечал я, хотя уже там и не работал. Каждое утро на Политбюро лично докладываешь ситуацию. Получаешь указания и немедленно выполняешь. Никаких промежутков. Так же Рыжков работал в Армении. Лично.

Случилось несчастье с подводной лодкой – и человек 30-40 положили в военно-морской госпиталь в Ленинграде. Меня вызвал Бурназян и говорит:

- Андрей Иванович, вы знаете, в Ленинграде неблагополучно.

- Да, я, конечно, слышал.

- Надо туда ездить, помогать товарищам.

- У меня свои больные из Курчатова.

- Андрей Иванович, вы молодой человек, в 7 утра самолет, посмотришь больных, поговоришь с людьми, к 3-м часам уже в Москве.

И так я летал каждый день и работал в двух госпиталях – здесь и там, здесь и там.

Я действительно был молодой, мне еще 40 не было, а там ходит крупнейший главный морской терапевт – живот, эполеты, генерал, нараспашку халат. Но это дело военное, мне - указание заместителя министра, - вы отвечаете за все. Я приезжаю и генералу говорю, что я вас очень прошу, - наденьте маску, раз, шапочку, два, халат придется менять. Он вздернулся, - сопляк какой-то тут. Но в этих местах не шутят. Сопляк я или не сопляк, но я начальник из Москвы, и ты будешь меня слушать. Мне не пришлось повторять. Мы устанавливали режим, который позволил нашей стране, между прочим, при мировой статистике 50% летальность при дозе 400 рад, иметь нулевую летальность при дозе 400 рад. Это была игра крупная, но, все играло - рукава, халат, маски, шапки, уборка полов. Мы тогда решили проблему стерильных палат. И потом это перенесли на Кафедру и дальше.

Чернобыль был смоделирован заранее
УК 21-02-08 DVD

Работая в радиационных авариях, я понял, что они должны моделироваться. Разговаривал по этому поводу с директором курчатовского Института Александровым. И мы моделировали, мы "взорвали" реактор и посмотрели, что из этого получиться – на бумаге, естественно. И мы подготовились к взрыву. Я отвечаю за лечебную помощь, то есть, когда взорвался реактор, то пострадавших надо госпитализировать в стерильные помещения, где есть медикаменты, специалисты. Мы это обсудили, продумали, просчитали, медикаменты были, тогда мы стерилизовали  помещения ультрафиолетом, все это было подготовлено. И когда  через 15 лет после этого произошла Чернобыльская катастрофа, поступили внезапно больные, никаких проблем с госпитализацией, с наличием специалистов, с дозиметрией не было – тяжелые были там, где нужно, легкие там, где нужно.  Тромбоциты были, все было. Это результат моделирования.

Лекция «Беслан и краш-синдром», 02-03-05

Чернобыль был смоделирован заранее. Я сидел с Шахматовым в кабинете, и  мы взорвали атомную станцию. Ну, сколько будет? Считали, считали, конечно, в расчете на глупость окружающего мира. 100 человек. И мы в 6-ой больнице организовали койки на 100 человек. Это было чуть не за 15 лет до Чернобыля. Привезли 200. Вместо 100,   200, потому что они входят в агранулоцитоз последовательно. Тяжелые – рано, а средние – через 20 дней. Да за 20 дней я вам мир переверну. Поэтому – никаких проблем, ни с госпитализацией, ни с изоляцией, ни с антибиотиками не было. Мы взорвали станцию, вот и все.

Чернобыль
Лекция «Сепсис», 26-09-05

В Чернобыле ключевую роль играл Николай Иванович Рыжков. Когда случился Чернобыль, никаких погрешностей в  ведении больных не было. Мы эту катастрофу просчитали заранее, и я включился в работу по Чернобылю 1 мая 1986 года. Папа моего пациента, сиятельный начальник, на своей «Чайке» ввез меня в Кремль, я пришел на заседание Комиссии Политбюро, никогда в жизни я их в глаза не видел, разве что только по портретам. Поздоровался по простоте душевной с Николаем Ивановичем Рыжковым, а он – прекрасный мужик, он, во-первых, встал, пожал мне руку, ясно, что это совершенно не принято, потом мы просто подружились. Я каждое утро должен был отчитываться по аварии на Политбюро. Он выслушал мои замечания, он  это  Политбюро вел.

– Ну, что, товарищи, Андрей Иванович дело говорит. Действительно нужна Правительственная Комиссия, возражений нет?

– Нет.

– Андрей Иванович, вот мой порученец, идите в ту комнату, напишите состав Правительственной Комиссии.

Комиссия по помощи при аварии, я сразу сказал, что авария будет носить международный характер, поэтому работа будет тяжелейшая. Мы не справимся одни, то есть, идеологически справимся, материально справимся, но почта будет ужасающая, и общественное мнение будет нелегким. Поэтому надо все иметь, и, конечно, я не должен быть стеснен ни в каких средствах, это ясно. Составляем Комиссию, я пишу на первое место – кандидат медицинских наук Марина Давидовна Бриллиант, – хорошо. Доктор медицинских наук Евгений Евгеньевич Гогин, – хорошо. Вот все, кого я написал, все приняты. Владимир Иванович Шахматов, кандидат – о, это наш человек, мы его знаем еще по Томску. Он там заведовал медсанчастью в ядерной медицине.

– Ну, ладно, это все хорошо, но, Андрей Иванович, пути сообщения будут задействованы?

– Конечно.  

Товарища от МПС называет.

– Андрей Иванович, КГБ будет задействовано?

– Безусловно.

– Вот вам начальник управления Госбезопасностью в  Комиссию. Ну, и все. Председателем сделаем Щепина, он первый замминистра. Вот так родилась эта Комиссия. Конечно, это государственный подход к такого рода катастрофам. Потому что тут другого ничего нет.

И вот с этим мы пошли на Рахмановский переулок. И зам. министра Сафонов мне сказал, – диктуйте поведение. Тогда работали так – 1-го мая во второй половине дня решили, что надо разослать инструкцию, утром 2-го мая инструкция была разослана по стране. Сафонов  вызвал  Городецкого, вызвал  все станции переливания города, директоров станций, директоров Институтов, академиков и сказал, – вот, он вам все сейчас продиктует, запишите. Всё выполняли, и никто не знал никаких недостатков. Но это был другой Минздрав, он отвечал за здравоохранение. И другие работы, другая ситуация, что толку, я буду сейчас разводить руками. Сафонов – это заместитель министра, который прошел нормальную школу военно-морского врача, а это люди серьезные. Понимаем мы, знаем это все, люди настоящие, боевые, никаких срывов.

В мире паника – прогремел Чернобыль, опадают листья в Риме от следа лучевого из проклятой советской России. Все понятно.

Лекция «Беслан и краш-синдром», 02-03-05

Лучевая катастрофа. Взрыв и облучение огромных масс людей. Первое условие – прекратите панику, ничего не случится – ни сегодня, ни завтра. Специалисты по сортировке, мы их подготовили, они есть. Никаких проколов по острой лучевой болезни ни в диагностике, ни в терапии мы не знали.  Кто получил дозу выше 600 рад в пересчете на одномоментное облучение, тот умер, потому что там поражается помимо крови, с кровью-то мы справимся, там поражается кишечник, и он разваливается, и мы ничего сделать не можем, это безнадежно.

 Жорка Селидовкин приехал в Чернобыль. В самом Чернобыле, по-моему, он это делал. Он пришел, пересмотрел сотни людей, посмотрел лейкоциты, лимфоциты, выяснил, когда была рвота, как выглядела. И сказал:

– Вот эти вот 30 человек крайне тяжелые.

Они улыбаются, ходят. Все равно, у них около 1000 рад.

– Этих выписать, у них ничего нет.

Я прошу ассистента кафедры Александра Смирнова, – Сань, поезжай! Он приезжает  и за один день  выписывает 15000 больных, потому что он знает лучевую болезнь, и для него это – тьфу. Глянул раз, два и все. Потому что если вы знаете слона, вам не надо молекулярного отличия его от бегемота. Глянули – слон, все, ушел. С диагнозом острой лучевой болезни в Чернобыле было 15000 человек, а в действительности?  230.

Лучевой онкогенез - плод журналистской фантазии
УК 05-05-05

После взрыва бомбы в Хиросиме и Нагасаки и анализа эпидемиологического исследования пострадавших, и обширной, в основном американской, литературы по этому вопросу, всем было ясно, от чего возникают лейкозы. От облучения и мутагенеза. Конечно, не все, но миелоидные, лимфосаркомы, миелома, целый ряд раков. Наблюдая регион речки Течи, где облучение нашего контингента жителей было достаточно высоким, я никак не мог понять, почему лейкозов нет. Конечно, сваливали на КГБ, что скрывают, врут, но поскольку я этим занимался, я же не скрывал. Я помню, мы смотрели, брали биопсию желудка, там были лимфоидные инфильтраты. Я привез трепанат сюда Надежде Максимовне Неменовой, показал ей трепанат с пролифератами. Она говорит, – Андрей Иванович, это же лейкоз. Я говорю, – это препарат 4-х летней давности, пациент совершенно здоров. Пролифераты были, лейкозов не было. Чернобыль –  я видел один лейкоз маркерной хромосомы через полгода после облучения. Эпидемии лейкозов нет ни у кого.

Создается впечатление, что лучевой онкогенез, как массовое явление, есть плод журналистской фантазии. Американцы описали, что там были апластические анемии. Они проврались, это дешевка. Мы им сразу сказали, – ребятки, апластическая анемия не бывает лучевой. Они случай апластической анемии пришили к хиросимскому облучению. Больше уже никогда не говорили. Но лучевой онкогенез, ведь вы подумайте, на этом базировалась огромная литература. Андрей Дмитриевич Сахаров, когда переругался с Хрущевым, по поводу взрыва на Новой земле, он же, пользуясь статистикой Хиросимы и Нагасаки, просчитал, сколько смертей эта мегатонная бомба, взорванная на Новой земле, принесет мировому сообществу. Это ошибка. Во всех наших изданиях написано, что одномоментные малые дозы радиации ниже 20-40 рад, а растянутые во времени - за пределами 100 рад,  не дают вообще никакого онкогенеза. Все, что я рассказываю, это предмет общемировых споров. После Чернобыля трясло, лихорадило весь мир. Но мы говорим, – конечно, вредно, кто спорит, но нет этих лейкозов.

Не было прироста лейкозов после Чернобыля
УК 18-10-05

Наврать легко, наврали, что там эпидемия лейкозов. Ноль, ноль прироста лейкозов в Чернобыли. Вы знаете, в какие деньги обошелся Чернобыль по льготам, по всякому идиотизму. Они же распылены, эти десятки миллиардов денег выброшены на ветер из-за того, что кто-то бабахнул, – все равно – 1 рад на человека, но 100 человек получили, или 100 рад одному человеку, это одно и тоже. Мы за голову схватились. 100 рад – это лейкозогенная доза, а 1 рад, хоть 1000 человек облучай, хоть 10000, никакого прироста лейкозов не будет.

Малые дозы радиации не являются онкогенными
УК 27-10-08

Была такая идея, если ты работаешь в атомной промышленности, ты можешь схлопотать суммарно за год 5 рентген по внешнему, ну, 5 рад по внутреннему облучению. А за жизнь ты не должен превысить 60. Это промышленная установка абсолютно разумная, потому что надо следить за ситуацией в производстве, иначе вместо пяти – 500 засобачат. Но дальше начали суммировать, один снимок грудной клетки это 1 рад. Ну и что? Конечно, когда на желудок при рентгеноскопии кладут 20, а то и 40, это уже доза, приближающаяся к онкогенной. Но сейчас работают с электронно-оптическим преобразователем, поэтому при рентгеноскопии желудка дают тоже в районе 1, не больше. Можно ли это сложить в какие-то дозы опасные для человека? Нельзя. Все это чушь, придуманная бездельниками, которые радиологию не знают и которые складывают дозы. А их нельзя сложить. Вы дали по животу 1 рентген, хорошо, а по заднице еще 1 рентген, хорошо. Сколько получил человек? Один рентген.

- Такой арифметики нет.

Именно такая арифметика есть. А почему не сложить? Бессмыслица полная, объяснять нудно и неинтересно. Это арифметика для радиолога, эти суммарные дозы никому не нужны.

Онкогенная зона при облучении начинается  теоретически с дозы 20, фактически с 40 и более. Это доза, которая может быть даст статистически значимые выходы опухолей. А меньшие дозы ничего не дадут, потому что в организме существует аппарат, который приводит к восстановлению поврежденных рентгеном хромосом. И малые дозы не имеют никакого реального смысла. Когда это было по-настоящему открыто? По-настоящему открыто это было на Чернобыльской катастрофе. Величайшее открытие 20-го века заключается в том, что малые дозы радиации, как показала Чернобыльская катастрофа, при малых мощностях (малые мощности – это рентгены в сутки, а не в минуты), не являются онкогенными. Вот все, что я могу сказать. И те установки, которые были на кораблях, на подводных лодках, они были эмпиричны, но они достаточны для того, чтобы не рисковать повышением частоты опухолей у персонала. Вот все, что я могу сказать.

Последствия Чернобыля для человечества
От редактора, март 2011

Последствия Чернобыля для человечества, как последствия тяжелой болезни для выздоровевшего организма, позитивны и тем более драгоценны, чем тяжелее болезнь и чем серьезнее осмысление. Изменилась страна, изменилось понимание структуры радиационных катастроф. Медицинские последствия Чернобыля ужасны, но все эти последствия были обусловлены организационными и социальными причинами, а не радиационным загрязнением.

Радиационное воздействие имеет однозначную связь доза-эффект, и сегодня эти проблемы могут мистифицировать только недобросовестные или неквалифицированные люди. Основная информация собрана благодаря работе по изучению последствий атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Очень серьезные медицинские данные получены в нашей стране благодаря тому, что Андрей Иванович Воробьев возглавлял эту работу в самые острые периоды - в 70-е годы 20-го века и во время Чернобыля.

В 70-х годах радиационные аварии резко участились, потому что от ученых и создателей промышленность переходила в руки инженеров. В это время медициной третьего управления заведовал выдающийся врач Андрей Иванович Воробьев. На этом опыте он научился лечить острую лучевую болезнь, была создана первая в мире биологическая дозиметрия - технология, позволяющая по результатам обследования пациента понять, какую он получил дозу, и на этом основании сделать прогноз о течении заболевания и выбрать правильную тактику лечения. Физическая дозиметрия работала в аварийной ситуации очень плохо - работали без дозиметров или дозиметры зашкаливали, в общем, информацию давала только экспериментальная модельная дозиметрия.

Во всех авариях ведущим был человеческий фактор. Как известно, это касается и Чернобыля. На период, последовавший сразу после катастрофы, А.И. Воробьев, давно уволенный из третьего управления, был приглашен возглавить лечение пострадавших и это принесло значительные результаты и по сохранению жизней и по формулировке выводов.

Почему погибли пожарные, тушившие пожар на крыше станции в первые сутки? Потому, что они были одеты в ботинки, и радиоактивные газы, циркулировавшие у них в штанинах, добавили бета ожог кожи и резко утяжелили последствия общей дозы облучения, которая во многих случаях была не смертельна. Если бы им дали сапоги, или если бы они просто заправили брюки в носки, это защитило бы от ожога и сохранило бы жизни. И таких последствий человеческой глупости множество. К ним относится и отсутствие йодной профилактики в районах выпадения радиоактивного йода, приведшее к возникновению раков щитовидной железы. А если бы профилактика была проведена, то у этих людей не было бы никаких последствий, потому, что биологические эффекты радиации пороговые и это доказано сегодня работами Международного консорциума по изучению последствий радиационного облучения для здоровья. Российско-американский Консорциум работает больше 20 лет, но не с начала Чернобыля.

Сразу после аварии успокоившиеся администраторы не дали начать исследования, но в тот момент, когда Воробьев стал министром здравоохранения Российской Федерации, американцы получили возможность войти в загрязненный регион с масштабным научным проектом, который продолжается до сих пор. Это сделал адмирал Эльмо Зумвальд, человек, возглавлявший американский флот во время вьетнамской войны, и принимавший решение о применении там дефолиантов. Его сын заболел острым лейкозом, и этот человек почувствовал, что что-то он сделал не так, и поэтому он стал одним из основных организаторов лечения лейкозов в Америке, и он сделал самый большой в мире регистр доноров костного мозга. Женатый на русской женщине из выдающегося интеллигентного семейства Лансере, он приехал в Россию, и с тех пор - 20 лет, идет наше совместное исследование с лучшей эпидемиологической службой Америки - Фред Хачесон Онкологический Центр (Сиэтл, США).

Наши исследования показали значительный подъем случаев заболевания раком щитовидной железы в группе населения, получившего высокие дозы на щитовидную железу. Мы просчитывали эти щитовидные железы, используя очень аккуратную дозиметрию. Такой подъем связан с дефицитом йода в этом районе. Жители Чернобыля исходно были дефицитны по йоду, и поэтому в тот момент, когда их накрыло облаком, когда они (и их дети!!) продолжали пить молоко, они получили огромное количество радиоактивного йода. Дети с раком щитовидной железы – это уникальнейший, небывалый до Чернобыля случай, здесь мы получили сотню случаев. Впрочем, никто из этих детей не умер, нескольким первым от испуга удалили железы, и они остались с некоторыми дефектами гормонов этой железы, остальным просто удалили опухоль, и они здоровы. И сейчас врачи эндокринологи в чернобыльской зоне - одни из самых квалифицированных в мире, к ним приезжают мировые специалисты, они обсуждают, советуются, это хорошая служба.

Мы исследовали лейкозы, потому что по Хиросиме мы знаем, что должно увеличиться число лейкозов. От чернобыльских доз их число не увеличилось. Действует мощность дозы, то есть, время, а поскольку оно растянуто... Оказалось, что распределение доз очень неравномерно, то есть, небольшое число людей получили много, потому что были пятна загрязнения, остальные получили мало. Но мы провели огромное исследование, и среди тех, кто получил большие дозы, ни лейкозов, ни других опухолей мы не нашли.

Таким образом, не считая возрастания раков щитовидной железы, последствия Чернобыля не повлияли на онкогенез. Это была самая большая катастрофа по выбросу радиоактивного загрязнения, но поскольку оно размазано на поверхности земли, несмотря на все глупости, которые были сделаны, число лейкозов, а сейчас мы подводим итоги и по раку молочной железы, не выросло.

При этом, безусловно, паника, эвакуация, социальные катаклизмы, особенно предательство по отношению к ликвидаторам, которые ощутили себя искалеченными и брошенными, привело к потере многих тысяч жизней.

ГБ уничтожила данные по ранней дозиметрии, в частности, главный лаборант Брянской области был вывезен с лабораториями в самую загрязненную зону, и там он провел 700 тысяч исследований. Все результаты исчезли, их нет, равно, как и вся дозиметрия, которая была сделана для ликвидаторов. Ликвидаторы прорывались к подвалам Минатома, где якобы лежали результаты, били каких-то охранников, но факт, что эти данные уничтожены. ГБ проделала серьезную работу по уничтожению огромного количества бумаг, они боялись, как бы чего не вышло, как абсолютно тупые и неквалифицированные люди в области медицины и физики, а в области охраны данных они квалифицированы.

Главный результат исследований по Чернобылю - боязнь радиации преувеличена.

Мой отец Ефим Либерман оказался в 1953-ем году единственным физиком в Институте рентгенорадиологии в Москве, там работали врачи, которые брали радиоактивные источники руками, разливали на открытом столе радиоактивные жидкости. И мой отец написал первую на русском языке книгу «Дозиметрия радиоактивных изотопов». Он прошел по этому Институту с дозиметром, и оказалось, что самая высокая доза в гардеробе, где полный рабочий день сидит гардеробщица, и что больному при рентгеноскопии желудка там давали больше 100 рад за один сеанс. После этого отец всю жизнь скандалил с врачами, которые хотели два раза в год проверять его язву желудка с помощью рентгеноскопии. Но дело именно в знании, в частном случае, в знании величины дозы. Сейчас воздействие рентгеновской аппаратуры безвредно, потому что сегодня дозы, которые дает ЭОП (электронно-оптический преобразователь) в ТЫСЯЧИ раз меньше тех, которые пациенты получали при исследованиях 50 лет назад, и могут получить на рентгеноскопии там, где сохранилась старая аппаратура. Дозы, которые дает ЭОП, к раку не имеют отношения.

Исследования Консорциума на огромном эпидемиологическом материале подтвердили, что биологические эффекты радиации пороговые. Пример порогового механического воздействия: если вы гладите кожу, нажимаете, давите - ничего не происходит, а вот если вы разорвали кожу, то будет воспаление, и неизбежно начинается другой процесс. А пока вы ее не порвали, то ничего не произошло. И то же самое, если вы воздействуете на организм малой мощностью дозы, организм с этим справляется, и никакого биологического эффекта.

Люди, подсчитывающие человеко-рады в год во всем мире, проявляют непонимание или недобросовестность. Они утверждают, что сто человеко-рад в год это все равно, что сто рад на одного человека. Это плохая биологическая идея. Миллион человеко-рад на население земного шара это - НИЧТО, НОЛЬ. А миллион рад на одного человека - он будет испепелен. Вот разница.

Так вот, наши исследования подтвердил старую истину, что самое опасное для человека и человечества это неразумное поведение. И радиоактивных облаков надо, как и всего остального, бояться разумно. Радиоактивный йод, который распадается быстро (период полураспада 8 дней) и концентрируется в одном органе, дает большую дозу на щитовидную железу. Ну, так надо отслеживать его передвижение, не выходить по пути этого облака гулять и принимать немножко безвредного йода. Профилактика такого облучения примитивная - вы принимаете таблетку нейтрального йода, которые в Европе после Чернобыля были во всех районах, окружающих станции, были и инструкции, как использовать. Мало того, можно развести 1-2 капли настойки йода и выпить. И вы защитите свою железу, ничего не будет. Опасность возникает тогда, когда у людей нет оснований доверять своему правительству - это настоящая беда. И Россия перманентно пребывает в этом состоянии.

Пример Японии вызывает глубочайшее восхищение, не стоит обсуждать возможные последствия такой же чудовищной природной катастрофы в нашей стране. Аварийное состояние атомных станций в Японии также находится под полным контролем и создается впечатление, что принятые меры являются оптимальными в существующих условиях. Надо помнить, что люди смертны. Как можно надеяться полностью избежать человеческих потерь при долго продолжающемся 9-бальном землетрясении и цунами? Но Сократ давно сказал о самом важном для человеческого общества: "Смерти не трудно избегнуть, афиняне, а вот, что труднее - избегнуть испорченности. Она настигает быстрее, чем смерть". Хочется еще и еще раз выразить сочувствие, но и восхищение нашим японскими братьям и их стране.

Армения
Лекция «ДВС с началом про Беслан», 10-09-04

Армения. Все было на уровне случайностей, но вполне закономерно. Я поехал в командировку в Венгрию, взял с собой свою покойную жену. И вот мы с ней прилетаем из Будапешта, 3 часа дня, едем по Ленинградскому проспекту, я говорю ей, –  надо заехать в Институт. Меня забросили в Институт, она поехала домой. Звонят мне сначала из 2-го Управления:

– С вами говорят из Министерства здравоохранения.

Я уже давно не встаю при звонках подобного рода.

– Ну, что у вас там делается? 

Я лихорадочно соображаю. А Институт тогда был подчинен Минздраву.

– Вы про Армению, а что? 

А у нас в командировку ездили в Карабах, думаю, может, в командировке кто-то напился. И начинаю болтать околесицу, чтобы выяснить, что он имеет в виду. Он мне сказал, – землетрясение.

– Что делать? 

– Быть наготове.

На большее они не способны.  Звонит Сурен Петросян:

– Андрей Иванович, вы слышали?

– Ничего я не слышал.

– У нас землетрясение. Десятки тысяч погибших.

Вызываю Андреева – заведующего ортопедическим отделением, Городецкого – заведующего реанимационным отделением, Петрова, трансфузиологов, Бирюкову, и мы садимся и за час или полтора набрасываем порядок действий. С чем мы столкнемся. Будет краш-синдром – синдром позиционного сдавливания. Как его лечить. Перед этим была простая ситуация, пьяница сидел и отсидел ноги. И у него остановились почки. Мы знаем, что будут останавливаться почки, и будет тяжелый ДВС-синдром. Значит надо много плазмы, много центрифуг для плазмаферезов, аппаратура для гемодиализа. Все, больше ничего не надо. Сформировали бригаду, мобилизовали свою передвижную станцию переливания крови – у нее свой мощный движок электрический. Наши сотрудники работали на площади Еревана абсолютно автономно от того, что творится в городе. Было полно доноров, хотя нас предупреждали – армяне кровь сдавать не любят. Можно подумать, что есть какие-нибудь особые армяне, особые евреи, особые татары. Ева была у всех одна – это точно доказанный биологический факт. Стояла огромная очередь перед станцией переливания крови. И сдавали столько, сколько нужно, и, конечно, бесплатно, и никого ни о чем не просили.

УК 10-09-04

С момента катастрофы не существует времени суток. Существуют часы. И никого не интересует – утро, вечер, ночь, день, пятница, суббота, воскресенье, – это отпадает.

Лекция «Беслан и краш-синдром», 02-03-05

Краш-синдром, полиорганная патология. Основная причина полиорганной патологии заключается в том, что в русло крови поступает огромное количество тканевого детрита. Его видно, вот вы смотрите на эту плазму, и вы увидите, она – мутная. А если мутная, то значит, все капиллярное русло в организме забито. Что такое муть? Муть – это частицы в десятки микрон. Когда вы смотрите эритроцитную взвесь, она не мутная, между прочим. Это – 7-8 микрон, а если я вижу мутные хлопья, это многие десятки микрон. Диаметр капилляра – 4-5 микрон. Значит, капиллярное русло забито, раз оно забивается – диссеминированное внутрисосудистое свертывание.

В Армении есть одна особенность – нет детских домов, потому что после этого землетрясения, когда осталась куча сирот, и наши предложили усыновлять и удочерять, нам сказали:

– Граждане, успокойтесь, в Армении детей не бросают. И ни в каких детских домах республика не нуждается.

Наша бригада работала в Институте кардиохирургии. Директором был профессор Микаелян. Каждое утро я отправлял 200 литров плазмы с простым адресом – Ереван, Микаелян. Москва, Кремль и далее – три, а у меня было два слова. Работало безупречно.

Лекция «ОМК», 14-09-05

Наша бригада не сделала ни одной ампутации. Мы не ампутировали ноги больным с тяжелейшим краш-синдромом, с прочно остановившимися почками, с открытым переломом конечности. В это время газеты гремели сообщениями о доблестных американских хирургах, которые в сложнейших условиях сделали изумительную ампутацию, а потом нашли хороший протез. Нашим больным не понадобились протезы, потому что ни одной ампутации. И никто не помер от этого – все живые. Орали, – у вас демаркационная линия, надо ампутировать, а наши говорили, – фигушки,  мы спасем. Дело доходило до скандала, но там жестко работали. В значительной мере дирижировал Николай Иванович Рыжков. Мой сын расссказывал:

– Ты понимаешь, мы работаем, приходит Рыжков, я могу ему сказать, – отойдите, вы мешаете. Все завалено, врачи с трудом переступали тела людей, потому что никаких коек не хватало, лежали в проходах. Рыжков – это человек. Там все это было просто, и когда у сына какого-то полковника появилась демаркационная линия на голени, она сфотографирована у нас, пришли военные врачи и говорят, – надо ампутировать. Наши молодые ребята сказали:

– Дверь. Прошу.

– Мы? Вон?

Потом это уже продолжилось в Москве. Спасли его, конечно.

Нужна служба землетрясений, раненых нельзя эвакуировать
Лекция «Беслан и краш-синдром», 02-03-05

Я думаю, что из всех аварийных ситуаций наилучшей по своей результативности, несмотря на жуткую массовость, была все-таки армянская. Там медицина показала себя как надо, но не нужно было эвакуировать оттуда, это ошибка. Потому что началась эта показушная эвакуация, и потеряли много больных только на эвакуации, потому что надо видеть военные аэродромы и эвакуацию с военного аэродрома. Абсолютная бестолочь – запаздывания, охлаждение, это черте что, смотришь, просто большое желание взять автомат. Но у меня его нет, к счастью. И больные погибали от эксикоза в этой самой эвакуации, их же нужно водой наливать, и были потери. Но мы этим не занимались, это другая линия.

Выдающуюся роль в Армении, конечно, сыграл Николай Иванович Рыжков. Безусловно, безусловно. Ему поставили там при жизни памятник, и правильно сделали. Он облетел всю Армению на вертолете, он выявил пораженные поселения, о которых никто не знал. Связь нарушена, раненые там лежат без помощи. И он обеспечил всю ту правительственную помощь, которая была необходима. И это, конечно, было здорово, он был очень прост и доступен, и работал в этой среде. Это было правильно. Армянское землетрясение, пожалуй, является эталонным по нашей квалификации, и, к сожалению, ни одна последующая катастрофа уже такого уровня организации не знала.

Землетрясение. Никаких сортировок, все на месте, только на месте. Все определяют сроки. Вся тактика мировой политики абсолютно неверная – от начала до конца. Должна быть служба землетрясений, должны стоять заправленные самолеты или самолеты, в которые прямо со склада аэродрома завозят искусственные почки и плазму. У нас известные стратегические запасы плазмы, пожалуйста, 200 литров пойдите и возьмите. Мы за себя отвечаем, я гарантирую работу своей бригады, а Институт Склифосовского должен гарантировать свою работу и так далее. И вперед, все будет определяться сроком. И, конечно, люди должны прилетать с домкратами и с кусачками для прутьев.

Беслан, начало
УК 06-09-04

Было так: когда выяснилось, что никто никаких запросов не делает, и доноры централизованно не сориентированы, мы, используя своих пациентов, нашли телефон РИА-Новости. Я, как директор Института переливания крови, позвонил на РИА-Новости и попросил, чтобы они сообщили по телеэкрану и по радио адрес нашего учреждения, где принимают кровь. Я сидел в кабинете, раздавались звонки, перерыв между звонками с трудом достигал 5 секунд. Непрерывные звонки от доноров. И они сюда поехали и сдавали. Прискакало телевидение с большим желанием отснять очередной скандал нехватки крови. Я говорю, – крови в стране достаточно, у нас есть резерв. Но это не соответствует тематике нашего телевидения. Тематика начинается со слова  скандал, хорошо, когда ничего нет. А тут все есть. Рассказал им, как вообще страна работает в условиях аварий. Как работала. Все это они записали, и, конечно, никуда не передали. Только сквозь зубы сообщили, что в Гематологическом центре принято 170 доноров. Все. Но, действительно, Москва спала тихим сном, и кровь никто не брал. Хотя – 400 раненых. Здесь же живут нормальные врачи, они знают, сколько нужно компонентов крови. В воскресенье – опять никто не чухается. Опять через старых пациентов пытаюсь куда-нибудь дозвониться. Мне в ответ звонит замминистра, – ну, что вы меня так разыскиваете. Я ему говорю, – а как вас разыскивать, телефоны Минздрава не отвечают. Впервые за мою жизнь телефон, по которому всегда, в любое время суток:

– Приемная министра здравоохранения слушает.

Впервые по этому телефону раздаются длинные гудки, и никто не подходит. А я другого номера не знаю. Значит, я не могу попасть в Минздрав – ни в пятницу, ни в субботу – не отвечают телефоны. Звоню Президенту Академии - надо же задействовать институты, надо задействовать специалистов. Что значит 400 огнестрельных ранений и ожогов, я знаю отлично. Наш институт через такую тяжесть прокатывается непрерывно. Там нужны специалисты высшего класса со всей страны.

– Да, Андрей Иванович, понимаю, но сегодня самолета нет – воскресенье. 

Ну, как это так – самолета нет. Самолет всегда есть.

В общем, я только одно могу сказать, наш Институт абсолютно к подобным событиям готов. Никакого напряжения не было, чтобы эту работу запустить. Я бы даже сказал, она была запущена без высочайших директорских указаний. В пятницу я сказал – ребят,  придется работать. Все! Утром я пришел – уже станция переливания крови работала. Через некоторое время пришел Юрий Николаевич Андреев. Его никто не звал, но он же командовал нашим отрядом в Ереване во время землетрясения.

Я очень рад, что наш Институт к такому повороту событий готов. Он это доказывает делом и своими людьми. И, конечно, нижайший поклон всем, кто это организовал и сделал. Деньги на доноров достали, кормить же надо доноров, и суббота, воскресенье – выплачивать надо. Систем не хватит! – хватило. Вы представляете – 500 доноров в выходные дни. Без осечки все. Величайшая благодарность за такую готовность, а как дальше будут события развиваться, я не знаю. Пока – повторяют в худшем варианте Армению. Эвакуация – не туда, не так. Какой Ростов, как можно эвакуировать в Ростов, если есть Москва. Не был  задействован ни один институт РАМН, а там  работают самые сильные специалисты.

УК 09-09-04

Когда  мы приехали во Владикавказ, я говорю, – мы берем реанимационных. Я знаю своих коллег, знаю, кто кого будет брать. Мы будем брать тяжелых. Ну, что мне обсуждать больных – пуля в бедре, пуля в голени, там элементарные вещи. Туда травматологи прилетели. Или ожоги средней тяжести. Прилетел Федоров – Институт Вишневского. Жизни это не угрожает. Я знаю, что угрожает жизни реанимационная ситуация во Владикавказе, где не может быть реаниматологов. Пошли, отобрали четверых больных, и вдруг начинаются разговоры.

– А зачем, а почему, а тут тоже лечат.   

Лекция «ОМК», 14-09-05

Во Владикавказе был такой эпизод, выходим в коридор, я вижу какое-то смущение у врачей, спрашиваю:

– Что такое?

– Ну, вы понимаете, в Беслане женщина лежит, правда, агонирует она... Разворочено левое легкое, верхушка, и трахея повреждена. Ну, трахеостому не наложишь, давления нет.

Я говорю, надо ехать туда. На меня накидываются коллеги:

– Андрей Иванович, там работают военные врачи из госпиталя Бурденко, ну, как-нибудь они разберутся. Ну, что вы, ей-богу.

Я говорю:

– Да?  Ребята, у вас машина есть?

– Есть.

– Вот эти двое с вами поедут, вот эти двое. Они решат все.

Потому что, конечно, не я работал там, а со мной прилетел Галстян - доктор наук, реаниматолог наш, который все видел,  вообще, хуже, чем он видел, не бывает. И Шавлохов - хирург, кандидат наук, старший научный, который столько легких нарезал, сколько мало кто резал. Но только отличие наших от не наших заключается в том, что наши режут легкие у больных, у которых кровь не свертывается. Или у больных, у которых лейкоцитов нет, у которых почки давным-давно стоят. Они привыкли работать в особых условиях. Приехали, действительно, давления нет, все разворочено, трахея повреждена, интубировать не удается. И в 2 часа ночи Шавлохов пошел в грудную клетку. Увидел там огромную гематому, занимающую две доли  легкого, резецировал две доли.  Эта гематома была напичкана осколками. Убрал, зашил – и больная ожила. Утром она уже была на этом свете. Утром звонок:

– Андрей Иванович, больная в порядке.

– Давление держит?

– Все в порядке.

Мы потом забрали себе их. Но она была самая легкая, потому что помощь оказали немедленную, достаточную, полную. В этих случаях не надо ничего делать кроме полной квалифицированной помощи. Нельзя что-то перевязать, что-то заткнуть. Это неправильно. Надо сразу, и абсолютно квалифицированную. Был легочный хирург, был реаниматолог, и все дела, для них это рядовая работа.

УК 09-09-04

Вот о ней идет речь! Кто-то подсуетился сунуть другую больную в самолет. И сейчас надо прошибить это все. Оставлять ее там нельзя. Шавлохов должен лететь с двумя другими, потому что перевозка совершается так: в самолет вгоняют реанимобили. Три. В реанимобилях лежат больные. К больным аппарат искусственной вентиляции подключен, а электропитание – не от самолета, а от аккумуляторов. Конечно, я бы все сделал иначе, но меня не просят делать самолеты. Значит, работай в тех условиях, которые есть. Будешь фыркать – умрут больные, а ты будешь продолжать фыркать, это никому не нужно. И конечно, с этими больными должен лететь Галстян, Шавлохов, мало ли, что там случится.

Расклад раненых таков, что примерно 3-5% очень тяжелых, а 80% – просто очень легких. Обычный порядок такого рода катастроф – 20-30%  должно быть тяжелых. А их нет. Где они? Умерли, конечно. И нужно нам все продумывать, абсолютно не на кого сваливать, никто не будет думать. Я говорил там начальству, что американцы подсчитали – при дорожных катастрофах  80% всех умерших умерли в течение первого часа.

По всем этим катастрофам, которые мы пережили, решающую роль играют первые часы. Только в радиационной катастрофе первые часы не значат ничего, а во всех остальных мы теряем больных, потому что они далеко не сразу оказываются  в условиях хорошей медицинской обеспеченности. И откуда ее возьмешь? Надо менять эту ситуацию, надо учиться. Мы на Армении выработали формулу – не эвакуация больного к врачу, а подвоз медицинской помощи к пострадавшему. Начало грамотной, правильной помощи – на месте поражения. Этого не было, и мы потеряли тяжелых больных, обычно это самые перспективные больные. Кого потеряли? Потеряли ранения крупных сосудов, это чепуха для современной медицины, проникающие ранения, клапанный пневмоторакс, вот, что теряют. И шоки. Был шок, и угас, и все. Это абсолютно курабильно, и в течение считанных дней больной будет скомпенсирован. Нужно продумать, расписать протокол. Я возвращаюсь к этому препарату новосевен, сколько бы он ни стоил, это сейчас не имеет смысла обсуждать. Вот ранение, из больного хлещет кровь, у вас ничего нет. Новосевен должен или остановить, или резко уменьшить кровотечение. Он у нас в арсенале не прописан, мы его в этом деле не испытали. Надо испытать и продумывать, как быть. Нашим я очень просто говорю, – сидя в Москве, я несу полную ответственность за то, что происходит в Беслане. Это бессмыслица – винить кого-то, работающего на периферии, в том, что он не так что-то делал. Все надо нам учитывать. Шоки - нужно понимать ситуацию с трансфузионными средами. Я был на станции переливания крови во Владикавказе. Ну, хороший мужик там ведает, он сам меня затащил. Конечно, у него оборудование – одна старая-старая, ордена Трудового Красного Знамени центрифуга К-70. И больше ничего. Он на ней вертит плазму и эритроциты. Морозильника для эритроцитов у него нет. Значит, эритроциты с колес идут. Ну, 2, 3, 4 дня. Остальные – выбраковывает. В донорах, конечно, никакого недостатка не было. Очередь записывали.
Вообще, мобилизовать людей – ничего не стоит. Но только направленно, не оскорбляя их. Конечно, больных практически всех перекинули во Владикавказ – это рядом. И в Беслане – вот эта тяжелая была одна. Ее просто не могли транспортировать. И Владикавказ – он справился, все-таки 200 поступлений. Городок маленький, но они справились. В больницах чисто, нищета, выщербленные полы. Конечно, это наша вина, потому что я должен знать областные центры страны, должен знать столицы Республик. И должен продумывать их обеспеченность на случай чрезвычайных обстоятельств. Я должен это делать не один, должны помогать наши руководители подразделений. Или вы живете в этой стране и понимаете, что сейчас идет война, или вы тут в гостях - ну, гостевайте и дальше.

Что я еще хочу сказать, откуда берутся такие Шавлоховы и Галстяны – это я знаю! Тот, кто каждый день ведет тяжелых больных, он повторяет старую формулу товарища Суворова – тяжело в ученье, легко в бою. Понимаете, для них переключиться от мирного времени, от работы, когда они каждый день в бою, не составляет труда. И когда на них там эти академики выпучивали глаза, я знаю, академики таких больных оперируют в плановом порядке – 10 ассистентов, 5 сестер, 4 реаниматолога, за неделю готовят. А эти – сельские труженики. Они умеют, ничего не надо. Галстян спрашивает, – что мне брать с собой. По природному жлобству, мы говорим, – ничего не бери, все отберут. Это известно по Армении было, что привезли, то оставили. Ну, искусственную почку оставить, вы представляете себе, почку оставить. Тяжело. Но, конечно, он ящик взял – с трубками, с системами, с катетерами. Медикаменты, ну, что я могу взять, на 200 раненых не возьмешь. И все было обеспечено, хотя я все время понимаю, обеспечено с потерей первых часов. Первые часы потеряны. Так же, как полный туман с боевыми действиями. Куда делось около 100 детей? Это жуткая картина, вы приходите в больницу, и там вывешены портреты деток, которых нигде не нашли. Страшная вещь. Сгореть они не могли, это исключено, там не было такого пожара, где сгорали дотла. Подобную картину я видел при аварии здесь, в Подсосенках, когда столкнулись два поезда, и загорелись вагоны. Там люди сгорали дотла, и нельзя было подсчитать количество пострадавших. Ну, выяснится все…

Не больного к врачу, а врача к больному
УК 15-09-04

Нельзя сейчас подводить медицинские итоги трагедии в Беслане, но если не подводить итоги сегодня, то завтра три четверти забудут. На самом деле, не надо никого ни в чем упрекать, это очень нехороший стиль, и я его терпеть не могу, но свои ошибки считать надо.И конечно, первое, мы же сформулировали в свое время в Армении первое правило – новое, которое отличается от того, что сформулировано Пироговым, и использовалось в Отечественную войну и в прежние войны. У Пирогова главное сортировка и эвакуация, а у нас – не больного к врачу, а врача к больному. Потому что Пирогов за всю Севастопольскую кампанию не сделал ни одной полостной операции. Вы думаете, он что, не умел, что ли, в пузо лазить? Нет, умел, но он сказал, - если я начну делать полостные операции, то я перспективных больных с поверхностными ранениями потеряю. Ведь ранение пулевое это всегда флегмона, абсцесс и так далее. И Пирогов этих больных оставлял без помощи умирать. И это было тогда правильно. Но сегодня другая хирургия, другие возможности. Именно полостные ранения становятся предметом деятельности высококвалифицированных хирургов и всей этой службы. И потом ведь антибиотики, у Пирогова их не было. И вот мы можем сказать, что это правило – не больного к врачу, а врача к больному, требует от нас совершенно другого подхода.

Раненые из Беслана
УК 04-10-04

Я хотел сказать несколько слов по поводу этих наших раненых из Беслана. Одна, которая была самая тяжелая, гуляет, у нее все в порядке, мы ее отпустим домой.

Сейчас больная в полном порядке. Но эта операция – сравнительно ранняя. Повторная, но сравнительно ранняя. К сожалению, до нас там был поврежден немножко надгортанник, пришлось быстро ставить трахеостому. И сейчас она с трахеостомой некоторое время, уедет с ней, будет жить дома, потому что ларинголог сейчас закрывать не хочет. Там подвернут эпидермис, и это надо делать через полгода. Ну, приедет, сделает. Она абсолютно сохранна, не температурит.

Другую больную мы потеряли – ранение толстой кишки, тонкой кишки, печени, диафрагмы, нижней доли правого легкого и верхней доли правого легкого. Потеряли мы ее потому, что не справились с диссеминированным внутрисосудистым свертыванием тяжелейшим, сепсисом. На фоне сепсиса и очень тяжелого ДВС-синдрома остановились почки, был сброс из правого легкого, в общем, мы не вытянули. Но это больная, которая поступила на 7-ой день после ранения после тяжелейшего затяжного шока.  Вот этот вот затяжной шок, это то зло, которое надо нам хорошо расшифровать.

Ее прислали через неделю после ранения. Ребята говорили:

– Эх, Андрей Иванович, надо было оперировать на месте.

Потому что она была самая легкая из всех. Может и надо, только она была в другом учреждении, ведь оперировать в чужом учреждении без спроса нельзя. И потом мы же договорились, что ее на следующий день пришлют. Они не прислали. А раз через неделю, уже несколько шоков. Шоки – это тотальное свертывание крови, тотальная пневмония, разваливающиеся швы. Ну вот, я видел, что у нее, и все видели, пневмония слева в здоровом легком, а справа после ушивания разошлись швы, и больная при каждом вдохе сбрасывала воздух через плевру наружу. Нам ее прислали с подкожной эмфиземой, с эмфиземой в левом легком, они потом мне говорили, да никто ее не собирался везти – она должна была умереть, поэтому и оттягивали. Не знаю, может быть,  действительно надо было всех растолкать.

Остается двое больных, у одного из них сквозное ранение правого легкого. Осколок пробил верхнюю долю, вышел наружу, вырвав по дороге на выходе сзади три ребра,  такая вот рана на выходе. Соответственно, такая же рана в легком. Попытка что-то ушить, естественно, не увенчалась, конечно, успехом, больной на искусственной вентиляции легких и сбрасывает воздух из правого легкого. Опять-таки из-за того, что был затяжной шоковый период, легкие забиты фибрином, там идет неуправляемый воспалительный процесс. Вот я обращаю внимание своих товарищей, коллег, смотрите, в абсолютно оснащенной клинике мы  единственные, кто в этой стране достал полимиксин из Вены – через МИД, мы искали полимиксин, потому что синегнойная палочка чувствительна только к нему. А температура где была, там и есть. До этого мы прошли через все известные нам антибиотики. Где была температура, там и остается, с какими-то незакономерными перепадами. Мы ввели большие дозы пентаглобина, температура не снизилась. Я показывал в прошлый раз гистологию легкого, удаленного у погибшей больной. Там сплошной фибрин. Потому что если давления нет много часов,  то кровь свертывается, что ж тут особенного? И выпадает фибрин. Фибрин – идеальная среда для микробной флоры. Вы высеваете синегнойную палочку, а все остальное вы не высеваете. Конечно, там множество микробных образований сидит верхом на этом фибрине. Поэтому в течение месяца не удается получить ответ, адекватный нашей антибиотической терапии. Это понятный результат. Во-первых, огромное поле для роста флоры, а с другой стороны, огромный плацдарм фибринового выпадения. Это «фибриновое легкое».  Мы плохо знаем подобные воспалительные процессы, где на протяжении месяца нет термолитического эффекта, фебрильная температура. Это при идеально поставленной бактериологической службе – мы сеем все и из бронхов и из крови, и смывы, где-то высеваем, где-то не высеваем. Мы ведем мощную противогрибковую терапию. Видимо, это характеристика процесса, и надо его анализировать. Лечение –  все время идет гепарин, потому что попытки уменьшить гепарин немедленно оборачиваются падением тромбоцитов, то есть признаками потребления факторов свертывания за счет все равно текущего диссеминированного внутрисосудистого свертывания. Мы его пока не остановили.

УК 27-09-04

Я хочу  показать вам эти снимки, вы видите воспалительный процесс, это пневмоторакс, а это воспалительный процесс – тотальное воспаление интактного легкого. Мы называем это словом пневмония. Я таких пневмоний не знаю. Пневмоний много, но эта пневмония не описана. Это ДВС-ная пневмония –  тотальное свертывание крови в легких, а потом всё заселяется микробами. Во Владикавказе эта больная была самая легкая. А потом  все заселяется множественной флорой. И лихорадит она,  а антибиотики, сказать, что они не работают нельзя, если бы не работали, больная бы тут же умерла. Ведь эта пневмония двухдолевая – тотальная. Конечно, они как-то работают. Но рассасывание идет крайне медленно. Ведь аналогичная ситуация сегодня у К., раненое легкое. Да почему, что мы пневмонию не можем вылечить? Не можем. Не можем.  Там все стромбировано. Там нет дыхательной поверхности, вот в чем ужас. И отличительная черта этой патологии  тотальность, и конечно, грубейшие коагулологические показатели ДВС-синдрома.  Полифлора. Гипертермия упорнейшая, не отвечающая на антибиотики, как мы привыкли получать ответ при обычной пневмонии. И тотальность по рентгеновскому снимку, это и картина-то другая, нежели пневмония. Малоизвестная это патология. И если вы хотите знать, почему умерла больная – она не по хирургической линии умерла, а по терапевтической линии. Что толку – они шьют, а зашить не могут. Почему они не могут? Потому, что другая коагулологически. Неделю назад, когда стабилизировалось состояние,  температура была все равно 38–39°, периодически подключали контур детоксицирующий, мы как-то отладили ДВС. Но на очень больших дозах гепарина, все-таки это раненые больные, а мы – 1600 гепарина в час. Это не игрушка. 3 литра, 2 литра плазмы. Как-то скомпенсировали, у нее было 230 тысяч тромбоцитов, и мы решили все-таки не играть с огнем и немножко уменьшить гепарин и уменьшить плазму. На следующий день  получили удар, упали тромбоциты, сначала до 180, а потом и дальше. Пришлось все возвращать на круги своя. Нет коагулометра, который бы характеризовал этот динамичный процесс по часам. Самый точный показатель у нас – фибринолитическая активность, это активность плазмы по лизису тромба, по борьбе с диссеминированным тромбозом. Вот единственный показатель, который безупречен. Падение тромбоцитов  грубый показатель, он всегда отстает на много-много часов. А я должен мониторинг вести все время. Раньше не было этого вопроса, потому что этих больных не было.. Аппаратуры такой нет.

Лекция «ДВС», 06-09-06

Потеря давления у этого беслановского больного повторялась несколько раз. Кровь в легочных капиллярах свернулась, картина «фибринового» легкого. На этом фоне, конечно, кислородообеспечение никчемное, потому что поверхность альвеол ничтожно мала. Но весь расчет на то, что давая достаточное количество фибринолитической среды, плазмы и гепарина, мы рано или поздно этот весь фибрин растворим. Это будет характеризоваться тем, что тенеобразование в легких будет уменьшаться. Так оно и есть, оно уменьшается. Это будет характеризоваться тем, что в легких постепенно будет исчезать бронхиальное дыхание, и будут исчезать хрипы. Так и происходит. Все идет медленно. По опыту предыдущих больных и по другому опыту, мы знаем, что быстро такие вещи не происходят, ткани, которые перенесли тотальное свертывание крови, плохи.

Мы потеряли его через 3,5 месяца. Он уже садился, уже разговаривал, был хорош, но вдруг мощнейший рецидив сепсиса, по-видимому, наша эндогенная флора, мы его потеряли.

Лекция «ОМК», 14-09-05

Последствия затянувшейся эвакуации мы видели на беслановских больных. Сплошные тени в легких, потому что выпал фибрин в легких, это «фибриновые» легкие. Ужасная картина. Тяжелейшее воспаление легких, и тяжелейший сепсис. И мы из четверых двоих потеряли. Конечно, ранения там тяжелые. У одного вырвано было осколком верхняя доля и три ребра сзади. Представляете себе, ранение. Надо было сразу резецировать легкое, и все бы обошлось, он был бы легкий. Я его видел, он там, в Беслане был легкий. На эвакуацию ушли дни, это и привело к потере. У другой ранение снизу – слепой кишки, печени, нижней доли легкого и верхней доли. На верхней лежал уже осколок. Не справились. Но теряли-то мы их через месяц, через три. Почему? Потому что нужно было немедленно все сделать правильно. Вы не подумайте, что там что-то не так делали. Там все сделали, что могли. Эти операции не для там, а для здесь.