Академик А. И. Воробьев

Катастрофы, тюрьма, родина

А.И. - общественный деятель



 



Ставить диагнозы опухолевых заболеваний, биопсировать - только в крупных центрах

Медицина вышла на молекулярный уровень, необходимо создавать оснащенные лаборатории в региональных центрах

Успехи Института, условие – точная диагностика

Необходима консолидация усилий. Диагностику мы обеспечим.

Необходимо организовать диагностическую службу в стране

Редкие болезни надо лечить в 1-2 центрах. Острая перемежающаяся порфирия.

Информационное пространство редких болезней

Собрать патанатомов с периферии, - «не можете ставить диагнозы, не ставьте, присылайте»

Биопсия должна быть обеспечена в крупно населенных пунктах

Города, располагающие необходимыми методами диагностики и лечения онкогематологических больных

Для дооснащения диагностических Центров нужна сумма в 120 миллионов рублей

Стоимость диагностики и лечения

Чем должен быть обеспечен онкологический стационар

Открываются филиалы ГНЦ в Красноярске и Архангельске

Москвичи обращаются к врачам слишком поздно

Профилактика, реабилитация

Нация вымирает

В Израиле проблема лечения Гоше решается на государственном уровне

Реабилитационная работа. Исчезли санатории.

О деньгах на здравоохранение

Востребованность стариков

Роль ГНЦ в расширении списка жизненно важных препаратов

Огромная смертность от инфарктов

«Если с опухолью приходят, когда плохо себя чувствуют, то вы уже опоздали»

Редкие болезни выявляют в основном в крупных городах

Диспансеризация

Нужна реабилитационная служба

Смертность при травмах и отравлениях

Протезирование тазобедренного сустава

Необходимо обеспечить закупку медикаментов, тогда возможно лечение на дому

Мы обязаны бороться за финансирование и покупку стентов, шунтов

Запрещают выписывать рецепты на гливек - плановая гибель

Остановить смерти людей от излечимых болезней

О деятельности государственных чиновников, - они занимаются уничтожением населения моей страны

Задача – прекратить вымирание от излечимых болезней. Не должно быть платной медицины.

На миллион жителей нужна больница, где могут оказать помощь всем

Необходима профилактика инфарктов и инсультов

Нужно спрашивать с Минздрава за выздоровление от излечимых болезней

Указ о дополнительном финансировании дорогостоящих видов лечения, передачу тюремной медицины из МВД в Минюст

Купили мало гливека. Минздрав планирует лечить только 47% больных хроническим миелолейкозом.

Необходимо самим производить аналоги дорогостоящих лекарств, научные силы есть

Положительная составляющая закона о медицинском страховании – родственники могут подать в суд

По медицинским показаниям нужен пост, а приказ по гематологической службе никто не утверждает

Минздрав не отвечает за здоровье нации

Диагностировать опухоли только в крупных центрах
Ставить диагнозы опухолевых заболеваний, биопсировать – только в крупных центрах
Лекция «ДВС», 10-09-04

Вот мы сейчас пишем приказ по гематологии. И пишем – не надо диагностировать гематологические  заболевания  в районной больнице. Появился узел на шее в Тульской губернии, ничего не делайте – присылайте к нам. Почему?  Во Владикавказе появилась дуля на шее – присылайте к нам, дешевле. Потому что саркома Беркитта во Владикавказе встретится один раз в 10 лет, она редкая. Нельзя работать с патологией, которая редкая, это невозможно. И я ни в чем вас не упрекаю, я просто говорю – это редкие болезни. Англичане додумались, что если где-то в Веллингтоне,  в Новой Зеландии, примерно за 20 тысяч верст от Лондона, произошла ситуация аутоиммунного гемолиза, дешевле 20 тысяч верст лететь на самолете, чем ставить диагноз там. Потому что этот аутоиммунный гемолиз будет там один раз в 50 лет. И никогда там не будет ни специалиста, ни сыворотки, готовой к этой диагностики. Это понятно.

Лекция «Закон по трансфузиологии», 12-04-05

Я показывал вам длинный список лейкозов, при этом я имел в виду и то, что целый ряд лейкозов настолько редок, что в районе диагноз поставить будет нельзя. Даже если мы снабдим район и PCR-анализом, и кариологической службой, все равно – нельзя. Потому что этот лейкоз встречается в 1 случае на 100 тысяч населения в год, а в районе 30 000, 40 000. И конец. Никто никогда этого диагноза не поставит. Речь идет о редких болезнях, но среди опухолей по количеству смертей они составляют 6-8 случаев на 100 000 населения. Это довольно серьезные цифры, и  опухоли крови занимают важное место. Количество опухолей крови в отличие от всех других опухолей неуклонно растет, но не  за счет диагностики, лимфатические опухоли неуклонно растут во всем цивилизованном мире независимо от точности диагностики. Поэтому роль нашей патологии в структуре смертности достаточно высока, и вот первые постулаты проекта приказа говорят о том, что диагностика и служба должны быть стадийны. Если в районе могут заподозрить опухоль крови или заболевание крови, я не говорю о  железодефицитных анемиях, хотя там все не так просто. В-12 дефицитная анемия, как правило, может быть диагностирована и в районе, ничего особенного нет. И наследственный микросфероцитоз и так далее. Что можно, то можно. Но с опухолями дело обстоит сложней, потому что в районе биопсировать подозрительный участок нельзя. Потому что нельзя биопсировать, если ты биоптат не подвергаешь всестороннему и очень сложному исследованию. Хуже, нельзя этого делать во многих областных центрах. Почему? Представьте себе, вы видите солитарный узел, у вас подозрение на опухоль, вы его убрали, засунули в формалин. Все. Во-первых, формалин обычный, не забуференный, во-вторых, кариология ушла, иммунохимия в значительной мере ушла, цитология ушла. Вы же уже взяли биопсию, у нас в стране добиться того, чтобы гистология не существовала без цитологии очень трудно. Потому что во всем мире, как правило, этого нет, они идут на одну биопсию. Поэтому  они обходятся без цитологии сплошь и рядом. Хорошие гематологи не обходятся, а плохих большинство, ну, и бог с ними. Если это единственный узел, что же я буду делать? Я не могу поставить диагноз. Я ведь, сплошь и рядом, по такому биоптату Т-клеточную опухоль от В-клеточной не отличу. А и там, и там  свой список и своя терапия. Спросите наших врачей, сколько правильных диагнозом лимфомы Беркитта  было прислано к нам с  периферии. Да, нули, нули. Но если вы поставили диагноз лимфома Беркитта, болезнь  быстрорастущая, невероятно злокачественная по течению, вы гарантируете 60% выздоровление. Думаю, что существенно больший процент, если не было предлеченности, а предлеченность определяется ошибочной диагностикой. Значит, люди умирают только потому, что за биопсию берутся там, где этого делать не надо. Ругать их я не могу, это мои товарищи, мы с ними работаем всю жизнь, но если они одного Беркитта встречают в 5 лет. Откуда они догадаются? Конечно, может быть, в будущем мы распространим  наш опыт, там есть определяющие признаки. Получается, что, составляя приказ по гематологии, мы должны разбивать страну на регионы. Что такое регион? Ну, мы знаем, что существует семь административных региональных центров страны. Я их могу перечислить с востока на запад. Хабаровск, Новосибирск, это военные округа, ничего плохого тут нет. Военные окружные госпитали располагаются только там, где есть университеты, где есть медицинские крупные институты, где сосредоточено огромное количество сил, и большое население. Хабаровск, Новосибирск, Екатеринбург, Нижний Новгород, Москва, Петербург, Ростов. Из этих семи в не лучшем гематологическом состоянии находятся только два – Ростов и Хабаровск. Но, и там, и там  есть университеты, институты,  есть база для того, чтобы службу построить. Как мы считали еще эти округа? В этих округах, кроме Ростова и Хабаровска, есть трансплантация костного мозга. Трансплантация костного мозга входит в перечень лечебных мероприятий высшей квалификации. Можете ли вы создать службы трансплантации костного мозга во всех областных центрах? Не можете. Чем это определяется?  Количеством населения. Трансплантационный центр может работать только при условии, что вы осуществляете не меньше 20 трансплантаций в год, не меньше, эта цифра пришла из-за рубежа и не находится в противоречии с нашим опытом. А если население меньше, то будет высокий процент смертей. Опять все тот же вопрос – маловат опыт, будете терять больных. Значит, тут ничего не придумаешь, как выполнять предначертания природы. У нас было много споров по такому распределению диагностики и терапии. Говорили, что это не вписывается в существующее административное устройство нашей страны. Административное устройство придумывается в Думе или в головах руководителей государства. Они при этом исходят из своих соображений – военных, угленефтедобычных и так далее. И резонно, они делят страну на какие-то структуры. А природа болезни, она имеет свои закономерности, и вы должны понимать, что когда речь пойдет, например о порфирии, то вам будет продиктована совершенно особая тактика поведения. Сегодня нигде кроме  Москвы не надо диагностировать и лечить порфирию,  а завтра – в 2-3 центрах страны. Почему так? Потому что ее настолько мало, что мы не должны распылять свои силы. Это когда-то было решено в Новой Зеландии. Она находилась и находится от Англии, ну, прямо противоположено по шарику, то есть, если у нас длина экватора, если я не ошибаюсь, 40 000 километров, то, значит, она находилась от Англии в 20 000 верст. И они придумали, что в Веллингтоне держать сыворотки для определения надежного Кумбса для диагностики аутоиммунной гемолитической анемии не надо, не надо. Дешевле за 20 000 верст послать в Лондон. Почему дешевле, потому что сыворотки протухнут, если их держать на всякий случай, а диагноз будет ставиться раз в 10 лет. Правильно, резонный подход. Так и здесь. Мы не должны навязывать чего-то, мы должны, все-таки, быть в ладу с природой. Вот этим объясняется тот факт, что мы предлагаем этапность диагностики и лечения. С лечением дело будет обстоять иначе. Конечно, нужно резко активизировать амбулаторное лечение.

Значит, мы предлагаем 3-х уровневую работу службы. Верхний уровень ориентирован на высший пилотаж, к которому мы относим трансплантацию костного мозга. Там, где есть трансплантация костного мозга, там ни может не быть молекулярной диагностики, иначе вы не можете пересаживать костный мозг, там не может быть слабенькой патогистологии и цитологии, иначе вы не можете заниматься трансплантацией. Там не может отсутствовать кариология, без этого работать нельзя. Значит, вот это – верхний уровень. Нижний уровень – это районный гематолог, который элементарные вещи диагностирует и ведет сам. Но к элементарным вчера был отнесен хронический лимфолейкоз, вчера это было элементарно -  приходит человек, жалуется на слабость, мягкие, тестоватые железы, 30-40 тысяч лейкоцитов, 80% лимфоцитов – диагноз же на ладони. Да, но это было вчера. А сегодня, извините, не пойдет. Биопсировать узел, не спутать с лимфомой из клеток мантийной зоны, которая точно так же начнется, не спутать с саркомой, которая может быть саркомой в узле, и зрелоклеточной в периферии. Надо делать трепанобиопсию, а раз трепанобиопсию, биопсию, то высший уровень иммунофенотипирования. Уже не выйдет. Поэтому лейкозы, конечно, для окончательной диагностики – в округ. Вот три уровня, которые заложены в этот приказ.

Конференция «Гливек», 22-12-05

Цитогенетические межрегиональные Центры это непростая штука. Дело в том, что это работающие системы, Брянск стоит на 3-ем месте. Брянск – это тот самый диагностический Центр, который был в неполноценном виде в 1992 году, в годы полного разрушения, и он был достроен, сделан и пущен в ход, и он обеспечивал чернобыльский хвост кариологическим анализом. Николай Борисович Ривкинд создал там сильную лабораторию, мощный коллектив, там все в порядке. И этот брянский Центр – неважно, какая география, важно, какая практика, – он заберет на себя центр страны. Москва – Брянск. Конечно, география будет меняться и рассредоточиваться. Но здесь довольно остро стоит вопрос денег. Кто-то  подсчитал, что стоимость анализа в районе составляет 6000 рублей, кто-то говорит о 500 рублях, третьи – о 1000.  Мы специально сели и стали считать, сколько же это стоит. Дело в том, что речь идет не об обычной кариологии, а о кариологии хронического миелолейкоза, где митозов очень мало, и где можно взять кровь на исследование и получить ноль митозов. Тогда вы перейдете на Фиш исследование. Фиш не дает клонального разброса, конечно, это хорошо, но Фиш очень дорогой. Если осреднить стоимости анализов, это  5-6 тысяч. Вот, какая штука, с 500 рублями ничего не получится. Трудозатраты – 1,5 дня на один анализ. Это хронический миелоз, и у него вот такие особенности.

УК 26-01-06 DVD

Для справочника участкового врача я специально пишу, – вы обнаружили подозрительный узел – безболезненный и бессмысленный, не регионарный к какому-нибудь воспалению, плотноватой консистенции, его надо биопсировать, но если  Вы живете в Туле – не смейте биопсировать, вы живете в Калуге, во Владимире – не лезьте,  потому что  цена этому  жизнь больного.  Представляете себе, вы взяли единственный узелок, посмотрели, увидели что-то на гистологии. И что дальше? И как это вы догадаетесь, что это Т-клеточная опухоль?  Вы ничего не решите, и все, а больше смотреть нечего. Дадите больному CHOP, и он умрет. Есть ряд патологических состояний, которые являются уделом крайне высокой специализации. Есть топическая диагностика опухолей – в мозгу, ее не может оперировать, к ней вообще не может подходить никто кроме человека, который высоко специализирован на опухолях мозга. Если  вы сталкиваетесь с очевидной опухолью – не беритесь. Давайте продиагностируем, и дальше мы сделаем то, что надо, а во многих случаях мы и вам доверим это дело, но диагностика должна быть точной. Нет выхода, иначе больной платит жизнью. Даже такая картинка, как Т-клеточная саркома, вы знаете, Т-клеточных опухолей огромное количество. Я их боюсь, потому что их очень много, и они почти не повторяемы. Но разбираться надо там, где на этом сидят.  Я помню, это анекдот, конечно, попросили меня выступить на каком-то собрании по лимфомам, и были там из-за границы наши друзья, Фолькер Диль – старый друг, я говорю, что я готов говорить о лимфомах, но не о Т-клеточных. Фолькер замахал руками – он их также боится, как и я. Потому что по Т-клеточным опухолям разговор должен быть отдельный, они очень сложны, редки.

В кабинете, 01-12-06 DVD

А.И.:

– На мой-то взгляд, простой подход – военно-географический,  с востока на запад. Хабаровск, Новосибирск, близкий мне Красноярск, где ничего нет. Потом Екатеринбург, 4-ым должен бы быть Нижний, но там ничего нет, значит, Нижний должна заменить Самара. Ростов должен быть, но мне трудно судить по их работе.

– А Краснодар?

А.И.:

– Ничего нет.

– Волгоград – там все есть.

А.И.:

– Давайте убедимся в этом. Надо ехать смотреть. Москва, Ленинград, конечно. Хотелось бы, поскольку они налаживают трансплантацию, туда подтянуть Ярославль. Там ведь очень простой подход, Беркитт – 90% выздоровлений, если будет диагноз, или ноль, если его не будет. Поэтому жизненно важно сделать кариологию. Фолликулярная лимфома – не игрушка, с ней нельзя баловать. Я организатор здравоохранения, вы мне можете накидать кучу всех требований, я вас позову, покажу бюджет и скажу, вот, отсюда вынимайте, туда перекладывайте. Хотите, дизентерию лечите, хотите, лимфому. Я же должен быть реалистом. Я получаю ответ из Красноярска, – да, конечно, очень интересно, но давайте отложим, потому что нужно много денег. И они гробят программу полностью. Если я оставляю им дырочку, тогда они вписываются в Программу и втянутся, а я их за коготок втащу дальше. А если нет – нет, и все на этом кончится. Криволапов работает без кариологии, весь Ленинград работает без кариологии. У Криволапова нет хромосомного анализа и проточника нет. Но уровень ошибок  Криволапова копеечный, потому что там высококлассная гистология. Я говорю, мне нужно наладить в выбранных регионах абсолютно высококлассную гистологию. И там будут не просто какие-то мастер-классы. Мы должны обследовать их, потом собирать на специализированные, профессиональные семинары. Проточник жизненно необходим, но где его нет, там нет. Его же сразу не купишь, он стоит 200 тысяч долларов. Но он во многих городах есть. Давайте будем реалистами. Мы назвали точки, где мы должны создать диагностические Центры. У нас по этому поводу никаких расхождений. Учить будем мы, аппаратуру покупать – мы не купим. Какую аппаратуру, в какой мере фирма поможет? Если я  назову фирме несколько точек,  разговор будет предметный. Если я назову 100 точек, разговор беспредметный. Какие микроскопы? Это же надо нам унифицировать.

Франк объехал несколько точек, Криволапов тоже знает. Конечно, без разведки, без знакомства ничего не выйдет. Я приехал в Самару, они приложили максимум усилий, чтоб я микроскопа не видел. Они мне показывали травматологию, станцию переливания крови, они меня поили. Но я попросил показать и увидел, я затратил на это примерно 15 секунд, больше мне ничего не надо. Они сильные ребята, у них все хорошо, но не лимфомы. Надо бы такую программу, если мы ее примем, составить, договориться об этих точках. Нужно, чтобы они прислали свои препараты с диагнозами, чтобы мы могли просмотреть. Давайте напишем программу, что делать. Потому что фирму Ля Рош интересует продать мабтеру и получить как можно больше денег,  это база существования любой фирмы. Наше дело, выдоить из фирмы что-то для пользы больных. На этом месте наши интересы могут совпадать. Давайте  распишем программу, у нас есть реперная точка – апрель, когда все равно съезжается вся страна, и всем легко будет туда влиться. Это вторая точка, первая должна быть до того, мы, во что бы то ни стало, должны собрать этих людей здесь или не здесь, где хотите. Слабого морфолога я вижу, это одна минута, он приносит  препарат в 10 микрон, смотреть нельзя.

Нужно будет очень жестко оговорить показания и место выполнения биопсий. Я говорю сейчас только по диагностике, потому что все остальное потом. Нельзя в Туле биопсировать лимфатический узел, загубят вам весь материал, на 100%. Вам нужно сразу брать на проточник. а, может быть, не надо. У вас взят узел, он идет на мазок, отпечаток,  жидкая часть биоптата идет на проточную флуориметрию и  на хромосомный анализ. Вы ни то, ни другое не сделали, а взяли единственный узел. Закрыли пути к диагностике, вы погубили больного. Грамотный онколог никогда не сделает биопсию, если он не в состоянии ее обработать. Мы заранее планируем, что будем делать после биопсии, и это норма. За границей никто не позволит себе взять биопсию в одном месте, и отправить больного в другое. Сюда съедется вся страна, в том числе и нищие гематологи. Мы им все это расскажем, но из них воспринимать могут те, у которых есть гистология. Для остальных – это очень интересная, развлекательная программа. Я напишу порядок диагностики непонятных увеличений лимфоузлов. В нем этот первый этап занимает ничтожное место. Обнаружил – температуры нет, болей нет, инфекции нет, отправь к специалисту, который разберется, надо биопсировать, не надо. Он же параллельно будет  трепанировать костный мозг обязательно.

УК 20-03-07 DVD

А Сургут и лимфогранулематоз, хотя Сургут медицински хорошо обеспеченный город, но мораль сей басни такова, можно, конечно, на меня как угодно обижаться, но ни в Туле, ни в Калуге, ни в Сургуте биопсировать узлы не надо. Дешевле прислать в Москву из Петропавловска на Камчатке, чем там взять биопсию и вляпаться не в тот диагноз. Потому что нельзя быть хорошим скрипачом, если у тебя нет скрипки, и дают тебе ее на прокат раз в год. Так и здесь, либо надо сидеть на этих биопсиях, на этих лимфомах, тогда можно отвечать, или ты это видишь раз в год. Ну, раз в год, засыплешься, и диагноз будет липовый. А что там липа, это было сразу видно – пока ждали биопсию, давали циклофосфан с преднизолоном. Вот все, два слова сказано, а уже диагноз 100% – неквалифицированное учреждение. Трудно ждать, я не упрекаю их ни в чем, нельзя быть специалистом, если видишь такого больного раз в 5 лет, нельзя.

Ученый Совет, 04-09-07 DVD

Должен сказать, что эта политика филиалов это нормальная политика. Понимаете, огромная страна, рассредоточенная. Вот, существует город Хабаровск, он объединяет в своих медицинских недрах грандиозную территорию. Они имеют сравнительно хорошее помещение, онкологический Центр  Хабаровска просто очень богат, нам с ним не тягаться, обеспеченность оборудованием изумительная, но не кадрами, и не квалификацией. И мы, как общепризнанное головное учреждение в стране, должны брать на себя руководство этой работой. Я комментировать никого не хочу, потому что в этой стране ликвидировано понятие головное учреждение. И когда мы разговариваем с чиновниками Минздрава, мне объясняют, - Андрей Иванович, но я же не могу, и Вы не можете управлять медициной субъектов федерации. Эти слова, субъект, объект – они для администраторов имеют смысл, для больных никакого. Потому что, если случилось несчастье, заболел человек, ему ж надо давать специалиста. Я много раз говорил, что если в Калуге острый промиелоцитарный лейкоз, лучше бы они его не лечили. Они никогда не научатся, он редкий, и они потеряют больного. Диффузная В-крупноклеточная саркома - не надо биопсировать, они наврут все в этой Калуге, равно, как и в Туле, ничего не получится, будут терять больных. И весь мир так работает, неужели в каждом немецком городе у вас центр лимфогранулематоза. Один на всю страну, и, слава богу, на 60 миллионов. Ну, допустим, биопсию не в одном центре делают, но, в общем, известны города, в которых могут это делать, а другие не могут и не должны. В Германии проще, маленькая страна, хорошие дороги, у нас сложнее. Но вся эта структура современной высокотехнологичной помощи  в разбросанной населенности нашего государства, она требует создания таких узлов, куда дешевле приехать, чем не приехать, не приехать – это потерять больного. Этот вопрос серьезнейшим образом обсуждался и в Архангельске, и в Красноярске. Представьте себе Красноярский край – это 3000 км. Как в Норильске, наиболее культурном центре, как вы там будете организовывать помощь? Никак. Проще самолетом в Красноярск, и все. Но в Красноярск, не в Москву же всех ссылать, мы и так трещим, вот, сейчас идти на обход в ГИИТ просто страшно, потому что переполнено отделение заявками, а больше, чем одного больного в палату я не положу. Значит, нас давит потребность. Выход, конечно, самый нормальный, это организовывать филиалы на периферии. Надо прикреплять к этим филиалам нашу молодежь, надо им давать руководства, эти люди поднаторели в своей области, ничего там страшного нет, и организовывать работу. Понимаете, те достижения, которые мы имеем, они должны тиражироваться гораздо быстрее, чем сейчас. На очереди, я думаю, прорывы в диффузной В-крупноклеточной лимфосаркоме, в лимфоме из клеток мантийной зоны – отдельных фрагментов, отдельных локализаций, отдельных форм. И нечего ставить себе задачу решить проблему лимфомы мантийной зоны в целом. В целом ее реально просто нет, так же, как и нет в целом ДБККЛ. Это неправильная постановка вопроса с точки зрения лечебной логики. У жизни надо учиться, а не жизни навязывать свои подходы. Наверное, изменится ситуация с хроническим лимфолейкозом. С миелолейкозом решительно изменилась ситуация, превратилась в административную проблему.

Медицина вышла на молекулярный уровень, необходимо создавать оснащенные лаборатории в региональных центрах
УК 29-04-05

Мы можем сказать, что произошел революционный сдвиг. Принципиально важно, что медицина вышла на молекулярный уровень понимания болезней, на клеточно-молекулярный уровень понимания патологии и контроля за эффективностью терапии. Это некое принципиальное новшество, оно касается онкологии в целом, онкогематологии, в первую очередь, и очень многих других болезней. Создание бактериологического контроля над инфекциями принципиально изменило миропонимание людей. Они начали заниматься антимикробной профилактикой и оценкой эффективности терапии по исчезновению дизентерийных бактерий  в кале и так далее. То есть это другое понимание, и сегодня это касается большого числа  соматических болезней. За счет молекулярно-клеточного понимания патологии  мы можем сегодня принципиально снизить смертность. В организационном плане я представляю себе, что мы должны признать необходимость создания для  региональных центров крупных, мощных лабораторий, которые  не так велики по объему, как они обязательны по оснащенности, которые будут на себя брать контроль за больными. Как лейкозы контролировать? Контроль идет по остаточной болезни, ведь он молекулярен, другого нет.

Успехи Института, условие – точная диагностика
«Задачи здравоохранения» Доклад в РАМН, 01-11-06

Я показываю картинки, которым не верят, мне самому хочется сказать, да врешь ты все. Лимфогранулематоз – 90% выздоровлений, лимфома Беркитта – 90% выздоровлений, хронический миелоз – 95% без филадельфийской хромосомы и без химерного гена. Острый лимфобластный лейкоз – с филадельфийской хромосомой 38%, а без нее 65%.

Промиелоцитарный лейкоз,  раньше он длился 3-4 дня, инсульт и смерть, сейчас 80% выздоровлений. Вся статистика собственная, это не литературные, это собственные данные.  Миелоидные лейкозы требуют, может быть, большего срока наблюдения, но  все равно  около 50%. А недавно были же сплошные нули. Лимфомы Беркитта оказалось очень много, раньше просто не ставили этот диагноз. Привозят тебе труп исхудавший, бугры в животе. Развели руками, – ну, все, рак с метастазом, – и разошлись. Если лечить по общепринятым программам – полгода жизни, а модифицированная программа нашего Института дает больше 90% выздоравлений. Но это так при целом ряде условий.

Эта опухоль, как и остальные, требует очень точной диагностики. Нельзя работать без сопоставления гистологической и цитологической картины, нужно проводить иммунофенотипирование. Обязательно нужна проточная флюориметрия, хромосомный анализ. Это обязательная программа исследования. Беркитт гистологически ставит любой патологоанатом, но есть Беркитт с транслокацией 8-14, вот это мы вылечим, потому что это и есть Беркитт, а все остальное, что на него похоже, но без этой транслокации, мы не вылечим. Значит, я не могу работать без хромосомного анализа. Для всех  Т-опухолей – методы генной диагностики. Вот какова сегодня подоплека той статистики, которую я показывал. Имеем ли мы это в стране? Не все, но в значительной мере имеем.

Необходима консолидация усилий. Диагностику мы обеспечим.
Доклад в РАМН «Прорывные технологии в гематологии», 25-01-06

Я вам должен сказать, что в диагностике ряда болезней  – Беркитт, В-крупноклеточная, Ходжкинская лимфома, лимфогранулематоз, мы  не отстаем от Запада. Все определяется наличием реагентов, которые стоят денег. Нам денег хватает на реагенты, значит, диагностика безупречна. Всю иммуногистохимическую диагностику на проточнике мы гарантируем.  Но, если подходить очень строго, все время встречаются формы без названия, потому что  гипермутабельность неуправляема. А после нее может возникнуть опухоль, и мы там вынуждены все время дополнять как-то классификацию, и в рабочем порядке выбирать программу терапии. Там все не просто. Но для того, чтобы уложиться в классификацию ВОЗ, у нас реагентов хватает, нет проблем. Не хватает консолидации усилий даже в пределах Москвы.

Вот иммунологическая характеристика опухолевой популяции – обязательное условие диагностики гемобластозов. Это дорогостоящая аппаратура, без этой характеристики сегодняшняя гематология невозможна. Поэтому мы говорим, нам дешевле в межобластных центрах создать Центры помощи, чем лечить больных везде, где они только заболевают. Это немыслимо, проточник никто не купит, и на проточник никто не посадит хорошего специалиста, если лейкоз встречается раз в месяц. Это безнадежно. Мы говорим очень злые вещи – нельзя в Туле лечить, нельзя в Калуге лечить, помрут.

И правильно делают, когда направляют в Центр, выхода нет. Один лейкоз – 1 случай на 100 тысяч жителей, если у вас миллионный город – там их 10 человек в год. Половина, вообще, уплывает неизвестно куда. Нет врачей, которые будут работать на 5 больных в год.  Значит, по всей стране надо организовывать Центры. Минздрав закупил гливек. Но нужно определять, кому его давать, кому не давать. Не надо давать гливек больному, у которого PCR обнаруживает неэффективность препарата. Это слишком дорого – 3 000$ в месяц. Фирма, которая выпускает гливек, уже организует с  нашей помощью пункты хромосомного и PCR-контроля за эффективностью проводимой терапии. Нам нужно следовать этому примеру и, конечно, не только же для гливека, это годится для всех опухолей системы крови.

Необходимо организовать диагностическую службу в стране
УК 16-05-06 DVD

Вопрос о создании диагностических Центров, нам нужно подумать об организации диагностической службы в стране. И отвечать за нее нам с вами. Некому больше, это никому не поручишь. Ленинград обеспечен более или менее, Москва – хорошо обеспечена. Екатеринбург, Самара, Новосибирск – по патанатомии я не знаю, насколько там обеспечены, а больше – ничего нет. Я же знаю по препаратам, которые присылают сюда и по больным, которых присылают сюда. Я их попросил, – поднимите руки, кто поставил Беркитта. Казань подняла. Но в основном, Москва и Ленинград. Все. Если вы ни разу в год не поставили этого диагноза, начхать мне на вашу иммунохимию. Ничего у вас нет. Если я живу в маленьком городе, у меня нет больных, потому что это редкая патология, где нет больных, там нет диагнозов. Обстановка в стране мне известна, я все это знаю. Может прийти Беркитт из Хабаровска, нет, ни одного. И не придет, а посмотрите, какой там шикарный онкологический Центр, вам это не снилось. Не было, нет, и не будет. Из Магадана – не было, нет, и не будет. Из Якутска – не было, нет, и никогда не будет.

Мы должны обратить свои взоры к миру, к патанатомам этой страны. Они очень хотят с нами контактировать. 20 Центров, фирма «Ла Рош» будет налаживать патанатомическую службу у нас. Поздравляю вас с таким успехом. Я это говорю, потому что и я виноват, Савченко это все наладил по острому лейкозу, все наладил, он всю страну взял в руки. А мы шлепали ушами по лимфомам, это плохой признак, плохой, надо исправлять.

Редкие болезни надо лечить в 1-2 центрах. Острая перемежающаяся порфирия
УК 04-09-06

Острая перемежающаяся порфирия относится к категории заболеваний, которые нужно лечить в нашем Центре. Может быть, надо организовать где-то еще центр – в Красноярске или в Иркутске. Но не более того. Есть болезни, которые нельзя  лечить по месту жительства, они настолько редки, что ни один врач по так называемому, месту жительства, никогда не заработает достаточного опыта, чтобы грамотно вытаскивать этих больных. К великому сожалению, именно по этой причине мы имеем запущенные порфирии. Больные к нам поступают  уже с тетраплегией, это никуда не годится, но такова жизнь. Знаете, в свое время решали вопрос в Новой Зеландии, как быть с диагностикой иммунной гемолитической анемии, и пришли к выводу, что дешевле из Веллингтона  на самолете 20 часов трястись в Лондон, чем иметь лабораторию в Новой Зеландии. Потому что там подобные больные могут быть раз в 10 лет, и их все равно потеряют, потому что опыта ни у кого не будет, а полноценной лаборатории тоже никогда не будет, она не может существовать, как противочумная станция, хотя чумы нет, и дешевле перекинуть больных. Так и здесь.

Информационное пространство редких болезней
УК 19-01-07 DVD

Редкие болезни  нужно описывать во всех журналах,  их не знают. Сейчас есть Интернет, есть масса журналов, и мы должны продумать новый порядок информирования врачей. Они не отвечают за то, чего они не знают. Применительно к лимфатическим опухолям, я твердо говорю, – вы живете в Туле, увидели увеличенный лимфоузел безболезненный, непонятный. Что делать? Подумать полезно, а потом присылайте сюда,  не лезьте в этот узел, наврете вы все, потому что вы этот узел увидели один раз в своей жизни. Попробуйте начать часы чинить, это механизм гораздо более простой, чем лимфоузел, попробуйте, почините их, разберите и соберите. Ничего не выйдет. Как же ты берешься за такую сложнейшую машину, как лимфоузел. Мне говорят, – Андрей Иванович, ну, Вы говорите нереалистичные вещи,  кто же к вам в Москву будет направлять. За границей так, в стране есть несколько специалистов по редким заболеваниям, с которыми можно иметь дело. Врач не может лечить  порфирию, если видит ее один раз в жизни. В отношении кровяной патологии, которая каждая в отдельности редка, нужно ориентироваться на этапную диагностику, не лезть в диагностическое пространство с тем арсеналом, который есть у вас. Высший арсенал должен быть в десятке, в полутора десятков городов страны. И все, все, больше ничего не получится. Я не сумею в районном или в областном центре иметь проточный флюориметр, который возглавляет опытный специалист. Откуда у него опыт, если эта опухоль встречается в области один раз в пять лет? Откуда у него опыт, как он будет с этим материалом работать? Да, никак. Раньше мы на это дело смотрели так – поболтали, разошлись. Но сейчас-то порфирия вылечивается. Или парализованная молодая женщина, которая лежит тут 2 месяца, или абсолютное здоровье. Вот альтернатива такому подходу. Но, конечно, на три четверти виноват наш Институт, который информационное пространство не занимает.

Собрать патанатомов с периферии, - «не можете ставить диагнозы, не ставьте, присылайте»
Морфологическое занятие, 25-01-07 DVD

Но потом нам хотелось собрать ваших патологоанатомов, чтоб они прослушали, зачем они нужны. Нам нужно, чтоб они привезли свои препараты. Мы на это заседания пригласим из соседей Криволапова из Ленинграда, Ковригину из Онкоцентра  и всех наших. Чтобы мы  посмотрели вместе препараты. Завтра я вам буду показывать гистологию, но гистология, как и цитология, опирается на технику. Если препараты толстые, то все вопросы снимаются, диагностики нет ни черта. Нам нужно поговорить с вашими патологоанатомами, чтобы они знали наши требования по гистологическому препарату. Никаких оскорблений не будет, пускай никто не волнуется, это рабочий разговор. Кроме того, мы хотим создать регистр лимфатических опухолей по стране, к нашему стыду, это идея не наша, а фирмы. Уже создан регистр хронического миелоза. С лимфатическими опухолями надо делать то же самое. Появление гливека создало предпосылки для того, чтобы сделать регистр. Наши модификации программ лечения ДБККЛ, лимфоцитомы желудка, Беркитта, фолликулярной лимфомы позволили  получать 70-80-90% стойких многолетних ремиссий. Этого никогда раньше не было. Но одно условие – диагностика, и гистологический метод там играет ведущую роль. Поэтому нам бы хотелось от тех, кто приедет на декадник, получить имена и адреса ваших патогистологов. Патогистологов и тех терапевтов, которые с ними приедут, будут встречать, фирма оплатит им гостиницу, все это будет сделано. Но нам нужно с ними поговорить. Я приехал в один сиятельный город, стал патанатома искать, началась какая-то ненужная суета, нет у них такого патанатома, который может показать препарат, ну, нет. Халтура там сплошная.  

И разговор-то будет носить такой характер, – ребят, если вы не можете ставить диагнозы,  не ставьте, присылайте блоки или присылайте больных, или присылайте препараты. Мы будем говорить вам, какие препараты нужны. Диагноз лимфомы Беркитта без кариологии нельзя поставить. И это касается всех опухолей. Был  очень памятный случай, мы наврали по саркоме желудка. Саркома желудка, биопсия, диффузная В-крупноклеточная, а на кариологию по лености своей, не послали. Появился метастаз в яичник, мы взяли яичник, и увидели, там, во-первых, большая синева, и кариология там была Беркитта. Схватились за голову, к счастью, вылечили, но могли намазать. Потому что при Беркитте нельзя давать CHOP. CHOP-терапия , так называемый, золотой стандарт, – смертельно опасно для Беркитта, лечить надо блоками. Такая же вещь в желудке, все определяется точностью диагноза. При этом очень короткие сроки, мы же вылечиваем этих больных за 3 месяца, и все, все, больше ничего. Конечно, могут быть рецидивы, но где-то в районе 10%. Только одно условие – точный диагноз.

Биопсия должна быть обеспечена в крупно населенных пунктах
УК 26-11-08 DVD

Понимаете, не могут быть онкогематологи-морфологи везде. Если город небольшой, там могут знать онкогематологию? Посадите туда, кого хотите, Карла Леннерта сейчас посадите в Тверь, там на всю область один миллион жителей. Вот, он сидит в Твери, как он станет Карлом Леннертом? Никогда, ни при каких условиях, он за всю жизнь одного Беркитта увидит, а раз одного, то он же не может знать. Значит, что нужно делать? А то, что делают за границей: нащупал узелок – отправляйся к специалисту. В Твери нет, сел на поезд, приехал в Москву. Для области мы имеем Моники, для других городов есть наша поликлиника, которая никому не отказывает в консультации. Если там какие-то непорядки, давайте их исправлять. Но что толку, когда привозят вам отвратительный препарат, в нем ничего нельзя  понять. Все начинается с биопсии, а не с кусочка, как это кажется патанатому. Все начинается с того, какой узел взяли, это единый комплексный подход  клинициста и морфолога. Это вопросы, которые надо брать в свои руки. Потому что чистые патанатомы они универсалы, они пока живут по универсальному закону. У нас нет патологоанатома – онколога,  онкогематолога. Кроме нас, к великому сожалению, некуда сейчас пойти с лимфосаркомами. Некуда. Пройдет несколько лет, и мы об этом забудем, будут все работать так, как надо. Кроме врачей нашего отделения гемофилию сейчас  реально никто не оперирует. Хорошо или плохо? Хуже некуда, но это так. Кто виноват? Ты виноват, я виноват или наоборот я виноват, ты виноват, но это надо ликвидировать. Я дело говорю. Меня страшно беспокоит реанимационная служба. Таких больных, как у нас, нет нигде, когда я рассказываю, что каждый 15-ый ляжет на диализ, они делают вот такие жесты, но они же не имеют таких больных. Почему? Они не дают дозы, они занимаются ерундой. Кто это все будет исправлять? Кроме нашего Института некому. Есть ли для этого механизмы? Элементарные – заняться делом. По-моему, Володя по стране носится лично, показывает операции. Мы договорились, надо это реструктуризировать и какие-то опорные точки сделать, допустим, Самара, Барнаул. На страну 3-4 точек хватит, но чтобы работали. Киров был, погиб, Ленинград был, протух. Но нужно это брать в руки, что делать. И, конечно, патоморфология меня очень волнует. Биопсия должна быть обеспечена в крупно населенных пунктах: Нижний Новгород, Свердловск, Новосибирск, Красноярск, Ростов, ну, Москва, Ленинград, Хабаровск. Что делается в Хабаровске? Там хорошая патанатомия или нет, не знаю.  Там открыт филиал Института Онкологии, но мне Давыдов говорит, – берите себе. Нужно знать, навести мосты, знать. Это интересная работа и нужная работа.

Города, располагающие необходимыми методами диагностики и лечения онкогематологических больных
Аудиозапись, 12-09-05

Нижний должен иметь гематологию, потому что на восток от Москвы гематология есть в Самаре, Куйбышев. Я регулярно приезжал в Нижний до последнего года. В сентябре проходили там конференции, и я выступал с очень большой лекцией. Но это все носило общий характер. А я готов к любым действиям специального профиля, потому что есть гематология в Свердловске, есть в  Куйбышеве,  кое-какая – в Ульяновске. Дальше – Новосибирск и конец. А Нижний  необходим, кроме того, он  центр округа. И мы планируем организацию помощи  с опорой на центры округов.

Для дооснащения диагностических Центров нужна сумма в 120 миллионов рублей
Доклад в Академии, 01-11-06

Готова ли страна к проведению в жизнь того, что я рассказываю? Я перечислю  города, которые в значительной мере располагают необходимыми  методами диагностики и лечения. Хабаровск готов к тому, чтобы освоить все это, Ростов-на-Дону двигается к тому, чтобы быть готовым, Самара готова, Ярославль готов, Екатеринбург и  Новосибирск готовы. Брянск  обеспечивает диагностику огромного региона – Смоленск, Орел, Курск, Тула, а на наш запрос Минздрав ответил, что там ничего нет.  Там прекрасная гематология, особенно после чернобыльских событий. Ярославль тоже обозначен, как не имеющий ничего, а Ярославль трансплантирует костный мозг. Трансплантация есть в Новосибирске, в Самаре, Екатеринбурге, Кирове, Ярославле, ну и в Москве и Ленинграде, это понятно. На самом деле, мы не так уж бедны. Коечный фонд страны по онкогематологии достаточен. Весь ли он настолько квалифицирован? Я могу сказать, что если в  Самаре, Новосибирске, Екатеринбурге, Москве, Ярославле и Петербурге  трансплантируют костный мозг, значит,  у них основа есть. Чего-то не хватает, надо добрать, надо дооснастить, безусловно, это частный разговор, но они готовы, они работают. Раз пересаживают костный мозг, какие  к ним вопросы? А какая статистика? В Екатеринбурге и Самаре – общемировые показатели. Они немного пересаживают – два десятка, три десятка, но это ведь не та операция, которая делается, как аппендэктомия. Это другая операция, там много сложностей. Но дайте деньги, и будет больше.

В стране коечность в общем и целом соответствует необходимой. Имеющееся лабораторное оснащение в значительной степени обеспечивает диагностику. Кто не добирает – доберем в Москве. Мы соединены с теми городами, которые я перечислял, очень тесными узами. Мне ничего не нужно для того, чтобы внедрить там новую технологию, никто у меня не попросит документа на право вмешательства. Это традиционно сложившаяся система,  и у нас абсолютная дружба.

Создание спецслужб – реанимация и диализ. У нас в Центре это хорошо отлажено, в стране – где-то да, где-то не очень. Но это  решаемый вопрос. Мы подсчитали, на дооснащение диагностических Центров до необходимого нужно примерно 120 миллионов рублей. Товарищи, это ведь не великие деньги. И тогда все будет обеспечено, полная диагностика.  Весь мир работает именно так. Есть какой-то город, в котором это заболевание хорошо лечат, и в него везут за сотни верст, это нормально. И не может быть, это же редкие болезни, каждая – штучная, редкая. И иметь опыт по промиелоцитарному лейкозу где-нибудь в Калуге нельзя, это будет один случай в год. Нельзя  такого больного там лечить, переправляйте в Центр. Так действует весь мир, и это разумно. Персонал, обучение, координация – наш Институт берет на себя, он, во-первых, это и так выполняет, но не официально, но я повторяю, никто с меня мандата на управление не требует. Они согласны, мы договариваемся молниеносно.

Стоимость диагностики и лечения
Доклад в РАМН «Задачи здравоохранения», 01-11-06

Я перечислю города, которые в значительной мере располагают необходимыми методами диагностики и лечения. Хабаровск готов к тому, чтобы освоить все это, Ростов-на-Дону двигается к тому, чтобы быть готовым, Самара готова, Ярославль, Екатеринбург, Новосибирск, Брянск готовы.

Между прочим, мы запросили распределение численности гематологических коек в Минздраве. Мы получили такие данные, что в  Ярославле нет, в Брянске нет. Брянск обеспечивает диагностику огромного региона – Смоленск, Орел, Курск, Тула, а нам пишут, что там ничего нет. Там прекрасная гематология, особенно после чернобыльских событий. То есть Минздрав не знает, что творится. Министр когда-то откровенно сказал, что Минздрав контролирует только 7% коечного фонда страны. Но либо страна целая, и тогда мы объединены на общей научной и контролирующей базе,  либо будем демонстрировать миллион напрасно умерших в год. Ярославль тоже обозначен как не имеющий ничего, а Ярославль, кстати, трансплантирует костный мозг. Трансплантация есть в Новосибирске, в Самаре, в Екатеринбурге, в Кирове, в Ярославле, в Москве,  в Ленинграде. Вообще мы не так уж бедны, коечный фонд страны по онкогематологии достаточен. Весь ли он квалифицирован? В городах, где трансплантируют костный мозг – Самара, Новосибирск, Екатеринбург, Москва, Ярославль, Петербург все есть, они готовы, они работают. Чего-то не хватает, надо добрать, надо дооснастить, безусловно, но это частный разговор. Раз пересаживают костный мозг, какие к ним вопросы?

Статистика в Екатеринбурге и в Самаре общемировая. Они немного пересаживают – два десятка, три десятка, но это ведь не та операция, которая делается, как аппендэктомия. Это другая операция, там много сложностей. Дайте деньги, и будет больше.

В стране коечность в общем и целом соответствует необходимой. Имеющееся лабораторное оснащение в значительной степени обеспечивает диагностику. Кто не добирает – доберем в Москве. Мы соединены с теми городами, о которых я говорю, очень тесными узами. Мне ничего не нужно для того, чтобы внедрить там новую технологию, никто у меня не попросит документа на право вмешательства. Это уже сложившаяся система, традиционно, давно, и у нас абсолютная дружба.

Развитие службы онкогематологии – поэтапный характер. Первое, сегодня  необходимо обеспечить закупку медикаментов, тогда в нашем Центре вместо 200-210 больных будет лежать 240, и очень большая часть будет лечиться дома. Пока мы кладем  в стационар пациентов, которых, на самом деле, не надо класть. Они из-за медикаментов привязаны к койкам.

Создание спецслужб – реанимация и диализ. У нас это хорошо отлажено, в стране  где-то - да, где-то – не очень. Но это  решаемый вопрос. Мы подсчитали,  дооснащение диагностических Центров до необходимого – примерно 120 миллионов рублей. Это ведь не великие деньги, и тогда в этих городах все будет заполнено понятиями, все обеспечено, полная диагностика. При этом я прошу обратить внимание, весь мир работает именно так. Есть какой-то город, в котором данное заболевание хорошо лечат, и в него везут за сотни верст, это нормально, это же редкие болезни, каждая – штучная, редкая. Иметь опыт по промиелоцитарному лейкозу где-нибудь в Калуге нельзя, это будет один случай в год. Как можно такого больного там лечить, да и не надо, переправляйте в Центр. Так действует весь мир, и это разумно. Тогда и лабораторное обеспечение не сложно обеспечить – 120 миллионов. Персонал, обучение, координация – наш Институт берет на себя, он, во-первых, это и так выполняет, но неофициально, но я повторяю, никто с меня мандата на управление не требует, мы договариваемся молниеносно.

Стоимость  диагностики, химиотерапии, антибиотиков и химиопрепаратов, трансфузиологическое  обеспечение и реанимация. В среднем 500 тысяч рублей на медикаменты на одного онкогематологического больного, 18 000 $. Боже мой, поезжайте в Германию, с вас там 100 000 сорвут. А здесь только-то и всего, но не меньше. И когда нам  выделяют 100 тысяч рублей вместо 500 тысяч, я  объясняю, что не смогу лечить наполовину. Или лечить, или не лечить. Какой же выход из положения, если нам не хватает денег?

– Меньшее количество больных.

Я не могу сэкономить, там все очень просто, возможно только полноценное лечение.

Мы лечим так – либо полноценно, либо не кладем больных. Выбора нет.

Чем должен быть обеспечен онкологический стационар
УК 09-01-07 DVD

Надо некие точки над «и» ставить, звучит дико, больную с диагнозом рак желудка переводят из Института имени Герцена в наш Центр. Это где-то на уровне хорошей психушки? Ничего подобного, понимаете, многие Институты решили, что они где-то там, между небом и землей живут. Появляется объявленный правительством праздник, –  Рождество Христово. Евангелие надо читать, там четко прописано насчет субботы, человек – хозяин субботы. Священники служат в субботу, значит, не грех. У нас христианская эра, не может быть выходного дня у врача. Я имею в виду собирательного врача, не может быть, откуда? У больного отек легких. Вы что, скажите, приходите в понедельник, в понедельник гроб принесут, кому нужен ваш понедельник. Значит, любой стационар, который берется называть себя онкологическим должен быть обеспечен стерильными палатами, потому что современная противоопухолевая терапия дает агранулоцитоз. Значит, есть септический шок. Эта больница должна быть обеспечена мощной реанимацией, потому что на фоне лечения останавливаются почки, это норма. Значит, нужен диализ, а если  его нет, то эта  больница не может называться онкологической. У нас больной убрали лишнюю воду, остановили кровоизлияния, когда надо, перельют тромбоциты. Если в больнице нет тромбоцитов, она не может заниматься онкологией.  Представьте себе, на пожар приехала пожарная команда и говорит, – мне нужна вода. Ах ты, боже мой, тогда ты не пожарная команда.

Открываются филиалы ГНЦ в Красноярске и Архангельске
УК 14-07-08 DVD

Я должен вам сказать, что две недели шлялся в диапазоне от острова Крит до города Красноярска и города Енисейска. На Крите был Формулярный комитет, там никаких сногсшибательных открытий не было, хотя стало ясно, что нам с вами надо помимо жизненно важных медикаментов выписывать особо жизненно важные. Мы должны точно определить, без чего абсолютно невозможно жить, а что идет во вторую очередь. Что же касается Красноярска, решением Президиума там открыт филиал нашего Института, там и  в Архангельске. Но если в Архангельске кандидат на руководители есть, и Архангельск очень активно включается в открытие филиала, и сам представляет и место, и все, то здесь эту роль играет не местная медицинская власть, а Большая Академия наук, которая предоставляет свою больницу под филиал, и которая подписала огромные деньги на закупку оборудования. Надо в эту работу будет включаться, она непростая. И мы готовим троих клинических ординаторов для этого филиала, в текущем году придут в ординатуру еще трое, так, по крайней мере, обещано. Но это очень серьезная, очень ответственная работа, потому что Красноярск это 1000 верст в поперечнике и 2000 верст в длину.

Увеличить продолжительность жизни
Москвичи обращаются к врачам слишком поздно
Лекция «Морфология лимфатических опухолей», 14-09-04

Вот на этой стадии процент выздоровлений в районе 100. Но хорошо, если человек из какой-нибудь тьмы-таракани, из деревни обнаружил опухоль, забеспокоился, приехал к своему провинциальному врачу, и тот его направил в Институт, в Москву. А если ему не повезло, и он родился и живет в городе Москве, то пока вот такая дуля, с метастазами в живот и еще куда-нибудь не появится, его сюда не пришлют. Потому что мы имеем опухоль лимфогранулематоз из Москвы  только на 3-4 стадии. И пальму первенства столица моей Родины, город-герой Москва держит твердо. Ее не сколыхнешь с места, но когда 3-4 стадия, по части выздоровления все гораздо хуже. Потому что дело не в распространенности опухоли, дело в том, что она будет другая, и я вам сейчас это покажу.

Доклад «Задачи здравоохранения», 01-11-06

Нельзя бороться с  сердечно-сосудистыми заболеваниями в целом, можно организовывать борьбу с геморрагическими инсультами. Это чистой воды гипертоническая болезнь. Это ничего общего не имеет с ишемическими инсультами. Ишемический инсульт – это выраженный атероматоз сонной артерии, удаление бляшки дает 80% предупреждения ишемических инсультов. Они вообще уходят со сцены, если мы обеспечиваем эту работу.

УК 16-01-08 DVD

Савченко:

– Есть два самых запущенных региона по ХМЛ – Москва и Московская область. В любой стране 10% ХМЛ не успевают начать лечить. Поздно обращаются.  Каждый 10-ый или 15-ый в таком состоянии, что его нельзя пользовать, гиперлейкоцитозные формы.   И здесь абсурдная ситуация, креатинин не совместим с жизнью, и все параметры на уровне фола.

А.И.:

– Валерий Григорьевич стонет насчет халтуры в Московской области и городе Москве, если написать роман про Москву, то меня убьют, вот такие вот узлы, я не преувеличиваю. Идем на обход, вот такая дуля, я говорю:

– Больная из Москвы?

– Из Москвы.

Сплошная 4-ая стадия лимфогранулематоза. Почему, не знаю. Тайна сия велика есть.

Профилактика, реабилитация
УК 11-08-04

Вы знаете, какой тест на рак толстой кишки в профилактических осмотрах? Наши отцы создавали профилактическую медицину, а сегодня весь мир  взял это на вооружение. Диагностический критерий раннего выявления рака толстой кишки – реакция кала на кровь. И все. Раки – довольно медленный процесс. Бывают и быстрые, конечно, но если вы раз в год осматриваете человека с головы до пят, понятие миелома исчезает. Такого рака не будет. Могут быть какие-то формы беспигментные, без локализации, но это  казуистика, она была и будет. А так, рак кожи  исчез, нет его. Если вы начнете поголовно делать анализ кала на открытую кровь, запущенных раков желудка, запущенных раков толстой кишки не будет. А это  ведущие раки. Рентген – рак легкого. Вложить это в головы министерских чиновников, это, конечно, выше наших сил, может быть, потому что лениво вдалбливаем.

Онкомаркеры – это справедливо, но скрининг по онкомаркерам страну разденет. И она на это не пойдет. Поэтому говорю, на сегодня есть более простой скрининг,– он не идеальный, но на сегодня остается два рака – желудок и кишка, гастроскопия и колоноскопия. Такая же вещь с лимфомами. Нельзя использовать панель из 150 позиций, широкая панель не проходит. Все равно нужен первичный скрининг, отбор, и начинается этот отбор с выбора биопсируемого узла. На самом деле, это может быть решающим условием диагностики. Все должно быть очень утрясено. А когда мне говорят, – сначала Р-маркеры, потом Т-маркеры, потом – ну, у меня башка лопается. Я сразу представляю, что это на 1,5 тысячи долларов. И это всем больным? Нет, это уникальная вещь. Появление методики по хрому перевернуло гематологию. Почему эту методику  надо было губить, это трудно понять. Сейчас вот Яшен Даминович это все выколотил, и, главное, собственный хром. Никто не может сейчас ничего делать, потому что хром загубили в стране. Приходится вести хром из-за рубежа.

Лекция «Сепсис», 06-09-05

Зурабов недавно выступал по радио, говорил, –  в Кремлевке не было ни одного случая смерти от рака.  Действительно, не было, каждый третий обязан был помереть от рака, а чего ж не помирали? Очень просто – профилактика. Раз в год его смотрят, родимого. Член он Политбюро, не член  Политбюро – будьте добреньки, там дисциплина. Колоноскопия, гастроскопия, раз в год, раз в два года колоноскопию можно делать, раков запущенных не будет. А сколько их резали – будьте уверены, достаточно. И легкие – запущенные раки, не будет, не будет. И не было.

УК 29-12-05

Нозологическая форма – это единство морфологии, единство патогенеза и единство терапии. Терапия, как критерий нозологической формы это чисто советское достижение. Сегодня уже все проснулись. В Америке скопировали наше здравоохранение, потому что у нас было создано  здравоохранение  мирового класса. Весь мир перенимает  у нас идеологию профилактической медицины, идеологию участковой медицины.

Лекция «Чехов», 14-02-06

Я хочу сделать так, чтобы рак легких исчез. Это чистая профилактика, надо убрать табак отовсюду, и тогда можно на что-то надеяться. С сегодняшним лечением дела обстоят не лучшим образом, но профилактика работает. Рак желудка надо вовремя застать, убрать, и в огромном большинстве случаев все будет хорошо.  Эти задачи  не могут быть решены росчерком пера управленца. Они будут складываться из множества решений, конечная цель которых в каждом заболевании убрать раннюю смертность, навязать раннюю диагностику, не обращаясь за помощью к самому больному, чтоб он вовремя обратился к врачу. По опухолям нельзя обратиться вовремя. Их надо диагностировать не по жалобам. А стенокардию можно и по жалобам. И так далее.

Нация вымирает
УК 04-11-04

Позиция продления жизни нашего населения, по-моему, это – генеральная задача нашего здравоохранения. Нация вымирает. Мы теряем около миллиона людей в год – цифра огромная. Мы теряем за счет катастрофического снижения продолжительности жизни мужчин и немножко в меньшей степени  женщин. Мы находимся где-то в районе 140 места в списке показателей смертности, в самом низу. Есть выход – я вижу такую программу. Мы даем стандарты по лейкозам. Перед совещанием я выяснил, как оборудована диагностическая служба страны –  проточники есть, микроскопы есть, лаборатории есть, мы знаем, как насытить  их реактивами, реактивы пойдут по централизованной линии. Это надо проектировать. Нужно выстроить всю диагностическую иерархию, у нас есть проект, но нужно просчитать. Это – наша линия, такая же линия – онкологическая. Необходима  ранняя доклиническая диагностика.

Стенты. Вчера я выяснил, городская смертность от инфаркта миокарда в районе 15%. Острый инфаркт миокарда. Если пациент сразу поступает на ангиопластику, ставят стент, смертность снижается до 5-6%. А если к этому прибавить поликлинический тромболизис, – до 1%. Тромболизис дороговат, но ничего особенного нет, 15-кратное снижение смертности! Очевидное удлинение жизни. Но маленькая деталь, самый дешевый стент стоит  2 тысячи долларов, а если вы с деньгами, сдерут и 10 тысяч.  Поговорили с западными специалистами, при оптовой закупке стент стоит  200 долларов – 10-кратно. Я же слышал от Пинкеля, когда он узнал стоимость наших лекарств, он говорит, вы с ума сошли, где вы берете такие лекарства? В 3-4-5 раз дороже, чем они в Америке. Значит, это порочная система. Я вам это рассказал для сведения,  давайте думать. Деньги есть, надо уметь взять.

В Израиле проблема лечения Гоше решается на государственном уровне
УК 04-11-04

Мы все больше втягиваемся в социальные конфликты. Я вам объясню, в чем дело. Если бы фамилия больной  была Коган, она жила бы в Израиле, спокойно получала бы фермент и была бы здорова. Поскольку она не может туда уехать, то она фермент не получает, и она больна. На самом деле, это неправильно. Потому что в соответствии с Конституцией  все имеют право на равное лечение. Мы продумывали аналогичную ситуацию с хроническим миелолейкозом. Там национальный признак работать не будет. Тут он работает, потому что евреи ашкенази болеют болезнью Гоше в 30 раз чаще русских. Я сравниваю близлежащие этнические группировки. Поэтому в Израиле проблема лечения Гоше решается на государственном уровне, лекарства на государственной дотации, и никаких разговоров. Ты болен, ты получаешь бесплатный препарат.

Реабилитационная работа. Исчезли санатории.
УК 01-05

Очень много вопросов, которые по-настоящему не формулируются,  дело в том, что мы на реабилитационную работу ничего не тратим. Мы, народ, который создал санаторно-курортную службу, ее в мире нет. Я помню монографию английских авторов по коронарной недостаточности, где они описывают реабилитацию при инфаркте миокарда, и там ссылка, что в Советском Союзе этот вопрос абсолютно решен с помощью кардиологических санаториев. Такая очень короткая, очень сухая, но очень точная и адресная реплика. Реабилитация при инфаркте была отлажена замечательно. Какая у нас была неврологическая реабилитация, это вам рассказать – никто не поверит, я ее очень хорошо знал. Реабилитационная работа в 1-ом Мединституте после гемиплегии, это все было отлажено. Сейчас нет ничего. Все, что я рассказываю, было задействовано на Западе, они это все взяли себе. Американцы бросили большие деньги на реабилитационную службу. Там пенсионер подрабатывает тем, что он ходит, приносит продукты, или он делает какой-то примитивный массаж другому пенсионеру, больному. И получает за это деньги. Это социальные доплаты к пенсии. Совершенно нормально. Если он, будучи пенсионером, будет работать где-нибудь, он потеряет пенсию, там следят за этим. Такая больная, как  Е., она же молодая женщина, ее восстановить – ничего особенного нет. С ней просто нужно непрерывно работать. Но мы ее выпишем, и она никому не нужна. Или ее родственники будут реабилитировать как-то, или – в лучший мир. И все. Это ужасно, понимаете. А реабилитационная работа позволяет. Может быть, надо вообще перевернуть вопрос, а зачем жить дольше? Дорого это и непродуктивно. Давайте, пойдем наоборот.

О деньгах на здравоохранение
Интервью НТВ «Без таблеток», 16-02-05

Есть объективный набор фактов, который свидетельствует о том, что мы научились очень многое вылечивать, еще больше – предупреждать. Расшифрован геном, набор генов нам известен, тысячи человеческих генов известны. Мы знаем болезни в их причинном варианте. И знаем, как предупредить плохое самочувствие, плохое состояние. В ближайшее время произойдет полная революция в одном из самых массовых заболеваний – в коронарной недостаточности. Мы владеем сейчас всем набором методов раннего выявления сужения коронарных артерий. Мы владеем всем набором исследований, которые свидетельствуют о повышенной свертываемости крови. Мы теоретически и практически можем предупредить и стенокардию, и инфаркт. Нам говорят, – знаете, каких это стоит денег. Конечно, это несопоставимо с затратами на те дворцы, которые загадили все Подмосковье, это, конечно, несопоставимо, гораздо дешевле, чем покупка этого количества  автомобилей, из-за которого нельзя проехать по городу. Это все не нужно, это проявление воровского бескультурья власти, власти, а не людей. Потому что труба нефтяная и газовая одна, из нее сыплются доллары. Либо они идут, бог знает на что,  либо – на здоровье нации. А регуляторы сидят в Кремле. Потому спрос с них.

Какие там реформы здравоохранения,  нужно вернуться на стезю профилактического направления. По нашей тропе вышел весь мир, весь мир знает, что это медицина Николая Александровича Семашко. Только наши  руководители думают, что можно медицину строить по обращаемости больных. В 21 веке обращение больного к врачу означает пропущенный момент начала болезни. Болезнь надо ставить до. Это касается не всех болезней. Я привел пример с коронарной недостаточностью – все можем. Только сначала  надо создать государственный план, он у нас в головах есть, и в богатых очагах страны он есть. А потом посчитаем деньги, какие потребуются. Все равно придется делиться, а как иначе? Труба одна.

– Ваша жизнь и жизнь ваших пациентов, сотрудников изменилась после того, как была введена система обязательного медицинского страхования?

А.И.:

– В лучшую сторону не изменилась. В худшую – да. Во-первых, появился огромный живоглот, который сжирает дикие деньги, во-вторых, смертность увеличилась, рождаемость упала. Результат очевиден. Просто власть очень неповоротлива.

Востребованность стариков
Гематологическое Общество, 20-04-05

Востребованность и невостребованность. Это касается огромного числа систем, и, между прочим, в немалой степени – центральной нервной системы. Я прочитал книжку Германа Сосонки о шахматистах, это его мысль. Он был поражен долголетием крупных шахматистов. Там, правда, четкое деление, те, которые непрерывно курили,  ушли очень быстро, а которые не курили,  допустим, Михаил Алексеевич Ботвинник, он уже был почти слеп, ему было 80 с лишним лет, и абсолютно ясная голова. Я его неплохо знал лично, жили рядом. Но и другие тоже. Называются имена, и Сосонка  говорит, наверное, это потому, что у них активно работала голова, она была востребована. В голове востребованность определяется в значительной мере кровоснабжением, потому что голова не работает участками, как думали, она работает, как целое. Поэтому при очень энергичной мозговой, интеллектуальной деятельности не происходит катастрофической атрофии конечностей и прочего. Но это  вопрос о востребованности.

Гематологическое Общество, 20-04-05

Вот какая была жизнь, и до 90 лет, почему? Работали они мозгами так, как никто, может быть, не работал. День и ночь, и склероз тогда отступает, если человек очень энергично работает. Это долго приходится объяснять, нельзя  отправлять на пенсию, это примерно то же самое, что на смертную казнь. Хорошего мужика взять, и конец, он умирает, тромбируется все.

Роль ГНЦ в расширении списка жизненно важных препаратов
УК 20-05-05

Марка этого учреждения известна, это ваша марка. Что там где-то еще будет, я же не могу отмыть всю страну. Но цена этой марки – необыкновенная. 

Я только вас очень прошу, не недооценивайте своей роли в здравоохранении. Недооценивать нельзя. Те десятки, если не больше миллиардов рублей, которые сейчас брошены на обеспечение дорогостоящим медикаментозном балансом, это сделано абсолютно – сотрудниками Института. Абсолютно. Никто по гливеку рта в стране не открыл. И некому было открывать. И гливек не попадал в список, и гливек попал в список. Его, ну, может быть закупили не на 100%, на всю страну, но реально – почти или близко. И я предложил им сейчас простой выход из положения, в 92 году мы сделали, обскакали всех – Указ Президента по дорогостоящим видам лечения. Ведь, все, что вы имеете – вот эта бумажка. Больше же ничего. Шевченко шиш имел, хотя он был министром. Я им предлагаю, этот закон, который был принят для Федеральных учреждений, распространите на муниципальные за счет федеральных средств. Реально к этому уже подошли. Уже почти все сделали, только бумаги нет. Потому что закупка-то идет за счет федеральных средств. Все равно, а что, местная власть купит вам VIII фактор, у нее нет ничего за душой. Значит, если дорогостой распространить на муниципалитеты, все, страна обеспечена. Все наши разговоры теряют смысл, потому что аналогичные гематологические Центры появятся по всей стране. Это, на самом деле, если считать по рабоче-крестьянски, а не по-дурацки, это дешевле, чем то, что сейчас происходит. Потому что сейчас паршиво лечат, долго, с бросовым выходом.

Огромная смертность от инфарктов
Аудиозапись, 22-12-05

Люди не обращаются в наши поликлиники, в наши больницы, создавая колоссальную смертность от не обращения в результате страха перед инвалидностью. Это, конечно, меньше всего касается, лейкозов, чаще это инфаркты миокарда, больные  в основном умирают дома, и только 3-4% попадают туда, куда надо, и на ту терапию, которая надо. Это издержки социальных неурядиц страны, наше дело  их исправлять, но подчеркиваю, дело это наше. За нас это никто не сделает, никаких вопросов на этот счет у меня нет.

«Если с опухолью приходят, когда плохо себя чувствуют, то вы уже опоздали»
Аудиозапись, 02-01-06

Вы планируете нашу оборону в расчете на Русско-японскую войну, на винтовку 1898 –1930 года. Молекулярная медицина. Вы говорите, здоровье – это товар. Больной не может прийти к врачу, потому что он себя больным не чувствует, не считает, не понимает. Я говорю, вы понимаете, что если с опухолью приходят, когда плохо себя чувствуют, то вы уже опоздали. Не понимают. Я не знаю, какие мне найти слова для них, потому что что-то же надо делать.

Редкие болезни выявляют в основном в крупных городах
Разговор с ординаторами, 01-09-06

Это редкая болезнь и из-за незнакомства с нею, больные погибают. Тут много редких болезней будет, но если вы прикоснулись к гематологии, значит, вы должны понимать, тут полно больных, которые встречаются в 1 случае на 200-300 тысяч, на миллион. При этом статистика, которую вы прочтете в книжках, она неверна. Некоторые лейкозы, 1 случай на 200 тысяч, ну да, значит, в Москве должно быть 100 случаев. Ни черта подобного, будет гораздо меньше, потому что больных теряют из-за недодиагностики. Должно быть у нас в стране около 15 тысяч больных гемофилией, зарегистрировано 8. В Москве больных гемофилией вдвое больше, чем в Московской области. Это ахинея. Ничего подобного, в Москве лучше медицина, выявляемость лучше, обращаемость легче, поэтому здесь больных больше. А там – нет, и теряют. Хотя население Москвы только в 1,5-2 раза больше области. Но там категорически меньше больных. А можете представить себе, что делается во всей стране. Чем разреженнее население, чем меньше городок, тем меньше редких больных. Они все, эти редкие, отправляются в лучший мир до нормального контакта с современной медициной.

Лекция «ДВС», 06-09-06 DVD

Надо сказать, что это очень хорошо распознали в Екатеринбурге, и они ввели правило, всем беременным проверять коагулограмму. У них кончились смерти беременных, родильниц, просто они исчезли. Знаете, как в Кремлевской больнице ввели диспансеризацию, будь добр раз в год на гастроскопию и на колоноскопию, и на рентген и сдай анализ крови. И кто из вождей умер от рака? Так-то ведь каждый 3-ий,  а в Кремлевке ни одного. Мы оперировали и по два и по три рака у одного больного. Почему? Да, потому что рано смотрели, и все дела. Все ведь очень просто. Когда мы пытаемся сейчас объяснить нашим держателям здравоохранения, что ребят, диспансеризация – это то, что выдумала советская медицина, это ни так глупо. Вы знаете, какая разница в продолжительности жизни контингента госпиталя имени Мандрыка и вот этой вот среднестатистической нашей с вами толпы? Страшно сказать – около 20 лет разница. А что там делают в этом госпитале Мандрыка? То, что я вам сказал, больше ничего. Просто мне для примера госпиталь Мандрыка интересен тем, что там не чиновники, там генералы, маршалы. Это те люди, ну, я беру немножко более ранние времена, которые прошли войну, которые имели массу ранений, тяжелых переживаний, ну, как теперь говорят, думая, что они что-то говорят, стрессов.

Диспансеризация
Интервью газете «Здоровый образ жизни», 28-04-05

Советская медицина открыла миру глаза на профилактику. Мир похлопал ее по лысине, а потом все перенял, все. И у них самый популярный деятель здравоохранения, родной племянник товарища Плеханова,  Николай Александрович Семашко. С него пошла профилактическая медицина. Потом был Григорий Наумович Каминский,  он – первый  нарком здравоохранения Советского союза. Он был расстрелян, это известно. Эти люди создали профилактическое направление в медицине. И это профилактическое направление, оно было сориентировано на  массовые болезни.  Понятны пути предупреждения этих болезней. Хотя у каждой – свой путь. Первый эксперимент был поставлен в Средней Азии, и «на злобу всем буржуям» мировой пожар был раздут именно там. Мы, наши отцы, ликвидировали там малярию полностью, до нуля. Больше не было такой точки на Земном шаре в жарком климате, где была уничтожена малярия. Лейшманиоз, ришту  полностью, тифы  практически. Холеру  реально тоже полностью. Чуму  тоже  полностью, хотя оставались и остаются очаги возможной чумы, потому что ею заражены грызуны. Вот они это сделали. Они не вылечили ничего, холеру лечить мы не умеем. Лейшманиоз умеем лечить отвратительно. Малярию – кое-как. Они просто уничтожили, предупредили развитие этих болезней. Но это принципиальный путь отношения к заболеваниям. Есть опыт богатых учреждений, такими были армейские медицинские учреждения. Я хорошо знаю два Главка – 4-ый Главк – это правительство и 3-ий Главк – это атомная промышленность Раз в год все люди подвергаются медицинскому осмотру, очень простому. Берется на анализ кровь, поэтому запущенных лейкозов быть не может. Проверяется уровень сахара в крови, поэтому запущенного диабета не будет. Не будет запущенной подагры, не будет запущенной гипертонии, не будет запущенных раков. Раз в год рентген желудка, а теперь – ультразвук почки, поджелудочной железы, толстого кишечника, легкие. Гастроскопия, колоноскопия. Когда мы говорим о том, что болезнь надо распознавать рано, то мы говорим дело, это проверено, прибавка продолжительности жизни – 15-20 лет.

В Японии, в Финляндии живут 80-81 год. Причем люди, пережившие атомную бомбардировку в Хиросиме и Нагасаки, к общей средней продолжительности прибавляют 1,5 года. Этот факт очень просто объясняется. Они подлежат полунасильственной диспансеризации. Полунасильственность заключается в том, что если они ежегодно приходят на рентген, ультразвук и все анализы, то им гарантировано санаторное лечение, конечно, все бесплатно. О плате за лечение говорят только в новорожденной Московии. И тогда у них не бывает запущенных болезней. И в первую очередь, запущенных опухолей, вот, и все. Им ничего не нужно, кроме одного – явиться на осмотр, а являться выгодно. Это цена диспансеризации. Они все  на верхнем, на 80-летнем уровне, конечно, потому что среди тех, кто пережил Хиросиму и Нагасаки, не существует молодых, все-таки это было, извините, 60 лет назад. И поэтому, конечно, эти люди живут долго. Это все  цена диспансеризации.

Терапевтическое Общество, 24-05-06

Самое главное, это распознавать загодя все главные патологические процессы. Сегодняшний доклад показал, что не удается рассчитывать на симптоматику. Да, конечно, если внезапно отказал один глаз  или вас хорошо качнуло или хотя бы на время немножко парализовало, вы пойдете к врачу, это хорошо. Но лучше, если этого не будет, и мы с помощью ультразвука определим ваше состояние в группах риска, все можно спокойно расписать. Мы, между прочим, все это проделали, а) в 4-ом Главке, б) в хорошо поставленных стационарах 3-го Главка, конечно, в хорошо поставленном контингенте диспансеризируемых больных. Ведь вся методика отработана, просто, если чуточку перестать воровать и пустить громадные суммы, брошенные сейчас в здравоохранение, на дело, то все может быть реализовано, никаких проблем. Я знаю, что все запущенные раки, это просто вовремя не сделанные ультразвуковые исследования почки, поджелудочной железы, их надо делать хотя бы один раз в 2 года, раки медленно растут,  легкого, желудка – гастроскопия и хотя бы анализ кала на кровь, и этот же анализ по поводу не грубо пропущенной толстой кишки. А ведь, я перечислил все основные раки. Меланому смотрят глазом, там не надо большого ума. Весь огромный каскад раков расшибется, он станет вполне досягаемым и курабельным. Атероматоз тоже медленная болезнь, и  если мы убрали эту дулю, то 10 лет гарантировано. Атероматоз остается, склонность к нему есть, но вам гарантировано 10 лет  безрецидивного течения. Смотреть-то, наверное, надо раз в три-пять лет. И этого достаточно, чтобы не прозевать запоздалые стенозы сонной артерии. Я думаю, это принципиальный вопрос.  Нам докладывали, что  мы можем добиться массового снижения ишемических инсультов в стране. Нужен ультразвук, хороший и регулярный осмотр,  и, конечно, нужны деньги хирургам. Какие квоты? Мы живем на квотах. Я должен положить больного с лейкозом, лейкоз, это ведь экстренная госпитализация, – нет, Воробьев, пусть он принесет тебе бумажку из Минздрава. На секунду задумайтесь, до чего допрыгались! Что ж это такое, это же наша страна. Вы знаете, когда в Румынии государством были закуплены все противоопухолевые препараты? 20 с лишним лет назад.  Все они распределялись бесплатно, это Румыния. А в России? Как же так? Конечно, мы должны все это сделать, кроме нас никто не сделает, все равно, любым путем. И вот, одна из составляющих, все-таки инсульт дорого лечить и это дорогая инвалидизация. Это выключение из общества, это отсутствующие бабушки, это не родившиеся внуки. Что такое инсульт, это надо представить себе. И мы выслушали доклад, где нам объяснили, – ребят, но ведь все это поправимо. Поправимо, если во время. Связь атероматоза с тромбозом, как некая очевидность должна быть, я повторюсь, атероматоз не быстрая болезнь. Конечно, он дифференцирован, конечно, есть совершенно особого рода, доминантно наследуемые холестериновые болезни. Это другой разговор. Я говорю сейчас о массовой патологии, где это связано с возрастом, где совершенно не нужно, начиная с 20 лет, всем поголовно смотреть сонную артерию. Но не так уж много надо затратить на это сил, формировать такую структуру надо.

Лекция «ДВС», 06-09-06 DVD

Самые большие долгожители на планете, знаете кто? Японские жители Хиросимы и Нагасаки, пережившие атомный взрыв, они дольше всех живут. По очень простой причине – у них отличная диспансеризация, и больше ничего. Они все расписались, что ежегодно ходят на осмотр, им хороший рентген желудка делают раз в год, я эти снимки видел, я там был, поэтому запущенных раков у них не бывает, гипертонию там лечат, а поскольку они еще завещают свой труп для научного исследования, то будьте спокойны, там полный порядок с медициной. И они живут на 1,5-2 года больше основного японского контингента, который живет на 15 лет дольше нас с вами, или даже немножко еще больше. Вот, что такое диспансеризация.

Нужна реабилитационная служба
УК 25-09-06 DVD

У меня в памяти рассказ одного очень крупного генерального конструктора. Мы с ним пьем чай, он говорит, – Андрей Иванович, у меня о больницах свое воспоминание. Он гипертоник, у него был инсульт, его привезли в больницу, но забыли поставить решетку. Он говорит, – ночь, холодно что-то очень, я проснулся, лежу под кроватью. Он упал, а рука и нога – по нулю, полная гемиплегия. Но мы с ним сидим на террасе, пьем чай, у него руки, ноги работают. Так ведет себя инсульт, на восстановление уходят многие месяцы, и все определяется активностью врачей. То, что он упал с кровати, это, конечно, совершеннейшее безобразие, недопустимое безобразие. Я ни раз бывал в этом инсультном подразделении, это зрелище кошмарное, лежат парализованные люди, они загорожены, вокруг ходит инертный персонал, который их не замечает, а они  замечают, что на них не смотрят. Дело в том, что восстановительная работа должна начинаться рано, и она удивительно эффективна. Паралич – паралич, а потом ходит. Рука не работает, ну хорошо, он уже не писарь, но ложку взять может.

Смертность при травмах и отравлениях
Доклад «Задачи здравоохранения», 01-11-06

Мы единственная страна, где травмы, отравления и несчастные случаи забирают людей больше, чем забирают опухоли. Я не буду здесь разбирать вопрос, откуда берется травматизм и как с ним бороться, хотя должен сказать, что защита продумана  абсолютно научно. Над этим бились много, и задача это решаемая. И понятно, почему  мы не спасаем от травм, в частности, от уличных. Есть американская статистика, нашей  нет, 80% потерь в уличных травмах обусловлено неоказанием помощи в течение первого часа. Дело не в тяжести, а дело в помощи, 80% смертей из-за того, что в первый час помощь не была оказана. И никого не интересуют пробки на дорогах, вся эта болтология должна быть снята с повестки дня. Что значит пробки на дорогах?  На далеких дорогах для этого есть вертолет, и он должен быть. Что делать на дорогах городов? – Это мотоциклет и парамедик. Ничего не придумаешь. Американский парамедик ставит подключичный катетер, он не имеет медобразования, но  умеет ставить подключичный катетер. А что вообще на дороге нужно? Молниеносно перевязать кровеносный сосуд – это он может, и начать вливание хотя бы физиологического раствора, чтобы чуточку удержать давление. Дальше подъедет машина или заберет вертолет. Это научно-организационный вопрос, он решаемый, и он решен.  Нужно только его  поставить ребром,  принять «политическое решение», и все пойдет.

Протезирование тазобедренного сустава
УК 01-11-06 DVD

Я же не могу покупать суставы на свои деньги, это все-таки 2000 долларов. Написал в Минздрав, посмотрим, что я получу в ответ. Это все, конечно, должно быть абсолютно централизовано, нельзя вешать на плечи больных эти деньги. Минздрав распределяет, покупает,  я им написал, они обижаются. Это обсуждалось и в Думе, и на Совете Федераций. Я им говорил, – мы увеличим количество операций в 10 раз, только одно условие, перестаньте нами руководить,  мы сами будем руководить этой работой. Дайте суставы, мы сделаем в 10 раз больше операций, вся страна увидит. Протезируем мы, протезируют  в Иванове,  в  ЦИТО. Мощности страны по тиражированию этой операции огромные, их просто не используют. Мне начинают читать лекцию о том, как рассчитать, чтобы потом деньги вернулись. Какие деньги? Откуда у меня деньги, что вы от меня хотите, я что, банкир? Вот лечить могу, а все остальное, это ваша забота.

УК 01-11-06 DVD

Мы инвалидизируем пожилых людей, начиная где-то с 70 лет. Потребность 300 тысяч протезирований в год, но мы делаем  в 30 раз меньше, чем нужно делать, сдерживает только отсутствие эндопротезов. Я специально интересовался в хирургии нашего института, там все время делают эндопротезирование, старикам, конечно, тоже, но в основном больным гемофилией. Эндопротезирование у обычного больного с нормальной свертывающей системой  – это некое упрощение. И мы не теряем больных. Верхний возрастной предел 97 лет. Сколько они могут делать операций? Мы подсчитали – в 10 раз больше, в 10 раз больше.

Я говорил в Совете Федерации:

– Мы немедленно можем показать стране сдвиги в нашем здравоохранении.

Министр:

– Андрей Иванович, как это немедленно?

– Вот завтра. Вот, у меня есть сустав, завтра будет операция. Нет суставов,  – что я могу сделать, он стоит 2000$. Такого бюджета мы не имеем.

Необходимо обеспечить закупку медикаментов, тогда возможно лечение на дому
Доклад «Задачи здравоохранения», 01-11-06

Если сегодня обеспечить на 30-50% закупку медикаментов, тогда в нашем Центре вместо 210, 200 больных будет лежать 240 и очень большая часть будет на дому. Сегодня  я не могу выдать медикаменты на дом, а лечить надо. Очень здорово – на дому, но на дому нет лекарств, цитостатиков нет. Кто им даст? Никто не даст. Значит, мы кладем  в стационар пациентов, которых, на самом деле, не надо класть. Они из-за медикаментов привязаны к койкам.

Мы обязаны бороться за финансирование и покупку стентов, шунтов
Терапевтическое общество, 27-12-06

Принципиально изменилась клиника коронарной болезни, она совсем другая. Из свидетелей, наблюдателей, созерцателей мы превратились в энергичных врачей, которые по первым симптомам направляют на коронарографию, а дальше – стент или шунтирование, и это все есть, на ладони. Появление  квот, финансирование и покупка стентов  это результат борьбы. Это результат бесконечного количества устных выступлений, газетных выступлений. Я не стесняюсь в выражениях, потому что это все мы говорили  в лицо товарищам из министерства, начиная с первого лица. А что мне делать, я должен бороться за жизнь своих пациентов. Если меня не понимают, кто виноват, я виноват. И это очень важно, Москва все-таки раскошелилась и создала стационар, где делают аортокоронарное шунтирование и бесплатно. Всем, не всем, но делают. И это нужно прошибать. «Никто не даст нам избавленья, ни Бог, ни царь и ни герой» - это я твердо знаю, и сегодня особенно. Сегодня был президиум Академии, пришел президент Академии медицинских наук, ему так небрежно, походя объясняли, что надо налаживать работу департамента высоких технологий, и туда надо передать Институт Вишневского, Центр Кулакова и Институт эндокринологии. Он говорит, – подождите, почему. Им кто-то мешает нормально работать? У них что, нет своих Институтов? Может быть, хоть один шаг сделан этим департаментом для того, чтобы заключить контракт с этими работающими Институтами? Ничего подобного, но это борьба, борьба за деньги, между прочим, потому что принадлежность Института к одному ведомству позволяет оттягать деньги в карманы тех, кто работает в этом ведомстве. И никаких секретов нет, об этом пишут все газеты, слово откат стало уже не матерным, а обиходным. Никто не стесняется. Так говорят, –  конечно,  закупка медикаментов – это откат, закупка оборудования – это откат. Можно подумать, что это цензурное слово, хотя это уголовно наказуемое деяние. Но ничего другого нет. Мы обязаны бороться за жизнь наших пациентов, за то, чтобы они, оплатив всей своей жизнью эти шунты, получали их бесплатно. Какие с меня деньги? Я работаю,  мне лично, неприлично говорить, какой у меня трудовой стаж, в общем, я  получил трудовую книжку в 43 году. И это я кому-то должен что-то? Да, черт возьми, я же отчисляю треть своей зарплаты каждый месяц в какой-то фонд.  И с меня попросят деньги, да их убивать надо за это, что они с меня еще хотят получить деньги. Сегодняшний пенсионер – никакой не пенсионер, люди не доживают до пенсионного возраста. Куда идут деньги, которые они накопили? Это надо все объяснять – раз, два, сто, двести. Но этого нужно избегать в разговоре с пациентами.

Запрещают выписывать рецепты на гливек - плановая гибель
УК 15-03-07 DVD

Я провел утро на пресс-конференции РИА-Новости с представителем президентской администрации по поводу того, что врачам запрещают выписывать рецепты на гливек. Вы представляете себе шизофрению, сняли с работы доктора за то, что он выписал гливек сверх той нормы, которую ему какой-то Здрав-, Рай-, Обл- предписал. Как быть? Губят больных, это же плановая гибель.

Остановить смерти людей от излечимых болезней
Интервью, аудиозапись, 10-04-07

Нация вымирает, никого это не волнует, мы ни одной программы не видели, не слышали, где было бы заявлено важнейшее положение – остановить смерти людей от излечимых болезней. Раньше я за это отвечал головой, если у меня умирал больной от воспаления легких, меня вызывали в Райздрав, это было событие. Сегодня – сколько угодно. Раз так, то и здоровья нет, оно никого не волнует, поэтому, конечно, то положение, которое мы искусственно создали, оно абсолютно нетерпимо.

В нашем Институте есть компьютерная технология отслеживания любого мешка с кровью, с групповой характеристикой, со всеми необходимыми исследованиями. Мы ею пользуемся, мы этим живем, но это не востребовано в стране. Минздрав вообще на наши письма и предложения не отвечает, кроме того Минздрав не управляет здравоохранением страны. Он разделил страну на муниципальную и федеральную и забыл о том, что есть здоровье населения, есть государственный интерес. Мы вылечиваем от целого ряда вчера неизлечимых опухолей 90-95% больных. За оградой нашего Института – ноль. Это может быть? Почему ноль? Никому это не нужно.

О деятельности государственных чиновников, - они занимаются уничтожением населения моей страны
Интервью о здравоохранении, 28-04-07

Эритроцитов мы переливаем в 10 раз меньше, чем в Соединенных Штатах. Тромбоцитов в 100 раз меньше. Что значит, переливаем меньше или больше? Я могу перевести на общедоступный язык. Сегодня переливают компоненты крови – тромбоциты, эритроциты, плазму только по витальным показаниям,  – не сделаешь, умрет. Вот, и считайте, как мы выглядим на фоне цивилизованном. При этом речь идет о стране, где впервые был создан Институт переливания крови,  мы были законодателями в этом вопросе.. Мы сделали лучшую систему службы крови на времена войны. И никаких препятствий для того, чтобы ее иметь в хорошем состоянии, нет. Эти препятствия искусственные.  Речь идет о политической ситуации, а не о частных провалах или случайных недоговоренностях.

Тромбоциты получают на специальном сепараторе. Мы делаем эти сепараторы? Нет. Почему? Откройте предприятие, объявите тендер на создание предприятия по сепараторам крови. Деньги есть? Есть. Чего нет? Желания нет. Потому что тот, кто покупает сепараторы, кладет с этого 30% стоимости в карман. А тот, кто купит предприятие, тоже положит в карман, но один раз, а здесь непрерывно, бурлящий поток. Кто же может это оборвать? Только государство, это нельзя поручать частным лицам.

У нас нет своих лекарств, мы ликвидировали медицинскую промышленность, поэтому пользуемся западными. Получается, что мы продолжаем интенсивно разрушать свою медицину. Медицина – это часть социального лица общества.

Ни больной гемофилией, ни больной лейкозом не могут закупить лекарства.  Но это их конституционное право, это же первые статьи Конституции – лечение бесплатное. Лекарства стоят невероятно дорого. Почему они такие дорогие? Потому что мы позволяем другим странам быть монополистами. Когда изобрели гливек, препарат, который делает больного хроническим миелолейкозом здоровым, я бросился, конечно, на Рахмановский, в правительство. Я встретил стену непонимания. Наверняка такой же Воробьев бросился к своему министру в Дели и в Пекине. Разница между Дели, Пекином и Москвой заключается в том, что мы имеем очень сильных биотехнологов, а им еще надо готовить. Но они сделали эти препараты, и продают своим больным. Там какие-то патентные нарушения, они легко обходятся, это все пустяки. Но на разработку этих препаратов мы не получили ни копейки, и никаких предложений, нас просто проигнорировали. Вообще, наши взаимоотношения с Минздравсоцразвитие выглядят довольно комично. Когда надо лечить больных, конечно, они к нам направляют, и мы, конечно, никому не отказываем. Когда мы обращаемся с деловыми предложениями по реформированию службы, нам не отвечают, это просто норма поведения не отвечать на письма. Почему? Вообще, если бы можно было опубликовать обсуждение здравоохранения в Общественной палате,  я боюсь, что у людей волосы дыбом встанут. Но никакой реакции, никакой. Выступает Степашин, и объясняет, что вы же губите людей, выступает Рошаль, ваш покорный слуга, Давыдов, все говорили. В ответ полное хладнокровие. Нам объясняют, куда какие деньги направлены. Нам объясняют, что правительство выделило на проект «Здоровье» столько-то миллиардов рублей. 95 миллиардов в 2006 и 131 миллиард на программу «Здоровье» в 2007. Давайте попробуем поиграть в одну игру, у нас есть идея спасать людей, а у моих потенциальных противников есть идея уничтожить эту страну. Нам от предыдущей власти досталось несколько избыточное количество коек в пересчете на 1000 душ населения. Как можно угробить деньги, чтоб они не принесли пользы? Надо начать строить новые помещения, что и сделано. Минздрав по своему усмотрению строит 14 новых комбинатов здоровья, это 14 Центров. Если строить 14 Центров, может быть, наши рабочие получат деньги, как-то будут лучше жить. Нет, этого делать не надо, надо, я же разыгрываю то, что надо сделать во вред стране, надо заказать стройку за рубежом, чтоб дороже была, нам легкий путь не нужен. Два дня назад на очередном заседании Общественной палаты нам высокий чин Минздрава рассказал, что тендер по строительству этих медицинских Центров выиграла специализированная немецкая компания. Она сделает блоки, которые будут погружены на суда, поскольку они не умещаются на железнодорожной платформе, суда их привезут в Петербург, там их перегрузят на Беломоро-Балтийский флот и по рекам доставят куда надо, включая Северный морской путь. Эти Центры в Астрахани, Краснодаре, Красноярске, наверное, по порогам пойдут енисейским и так далее. При этом, какие это Центры – сердечно-сосудистая хирургия, травматология, эндопротезирование, нейрохирургия в очень небольшом городе Тюмени, там 500 тысяч жителей. Почему в Тюмени, а не в крупном центре? Кто планировал эти Центры? Минздрав. Кто-нибудь из крупных специалистов планировал? Нет. Я спрашивал, никого. Почему тут нет онкологии? Каждый третий умирает от опухоли. Почему нет? Объясняю, потому что там наибольшие результаты могут быть достигнуты по лечению больных. А мы же договорились, мы должны уничтожать страну. Я спрашивал директора Института онкологии:

– С вами кто-то советовался?

– Нет.

– Когда проектировали программу «Здоровье», какое-то обсуждение было?

– Нет.

А его и не должно быть, если мы хотим эти деньги угробить. Ведь литье дома сегодня занимает несколько месяцев. Нет, мы будем возить из-за рубежа. Спрашивается, на сколько рассчитаны эти здания? На 15 лет. Это замечательно, деньги будут вложены, и только лет через 15 там могут появиться специалисты, их же нет. Центры вы можете поставить, но у нас сегодня все специалисты расписаны по койкам, они быстро не возникают. Из молодежи – лет через 10-15. Тогда Центры прекратят свое существование, цель достигнута – и деньги угроханы, и результатов нет. В онкологии результаты будут в тот же день, если вы сегодня увеличите финансирование лечения опухолей системы крови, завтра, не через год, а завтра начнут выздоравливать больные. У нас специалисты есть, наш Центр интеллектуально контролирует всю страну по гематологии, авторитет у нас безупречный, все учебники отсюда, не надо спрашивать, где, как делать, на это вам ответят сразу. И зачем давать деньги сюда, когда мы договорились, мы же должны увеличить число покойников, и вот мы этот план выполняем. Что этому можно противопоставить? Сейчас в  общемировой практике, которая раньше  была нашей, вся серьезная патология концентрируется в Центрах. Она требует точного, высокотехнологичного оборудования для выяснения характера болезни, требует молекулярного контроля результатов лечения. До недавнего времени из 100 больных  хроническим миелоидным лейкозом умирало 100, из 1000 – 1000. Сегодня есть препарат, который дает 90-95%, если не излечения, об этом можно будет говорить через несколько лет, то абсолютного здоровья. Вы этого человека даже методами молекулярной диагностики не отличите от здорового. Условие – наличие лекарства, непрерывный прием лекарства. Как можно это поломать? Я  предлагаю давать лекарство только инвалидам.

– А он не инвалид, он здоров.

– А тогда не давать.

И он не будет инвалидом, он умрет.

Сейчас с этого лекарства  сняли 557 человек.  Я бы сказал, юридически это 124 статья Уголовного кодекса – неоказание помощи, приведшее к смерти. Может быть, газета обратится к Чайке с просьбой возбудить уголовное дело?

– А кто это сделал? Это Минзравсоцразвития приняло это решение?

А.И.:

– Конечно. Было принято решение  давать лекарство только по инвалидности, а они не инвалиды. И если давали раньше, то сократить. Ужас. Есть диагноз хронический миелоз, и надо давать гливек, и только это, а мне докладывают, что 557 человек сняты с лечения, они умрут.

Есть гениальный препарат – новосевен, который останавливает кровотечение, если разрезана артерия, то именно в том месте, где она разрезана, кровь свернется. Препарат очень дорогой, так же, как гливек, потому что монополия. Надо срочно делать самим. Не Минздрав, Минздрав к этому никакого отношения не имеет, и иметь не хочет, и не слушает, совершенно другое министерство дало деньги. Сделали экспериментальную партию, дальше должно включаться государство, это чистой воды военный препарат, американцы в Ираке его использовали, это понятно. Он останавливает кровотечение без бинтов. От эксперимента к промышленному производству путь не такой уж долгий. Главное понять – можем, не можем. Можем. Пока есть Институт биоорганической химии имени Шемякина и Овчинникова – мы все  можем. Но   переход к промышленному производству, это деньги. Лужков дал деньги на  инсулин, его сделали. Но никто его не будет тиражировать, гораздо выгоднее покупать чужой инсулин, на нем можно нагреть руки. Но наши сделали для Москвы. Точно также с этим препаратом. Мы готовы к передаче в промышленное производство, но это тоже не очень простой путь. Там масса технологических препятствий, они все преодолимы, но то, что легко в пробирке, трудно в котле. Решительно никто не заинтересован. Почему? Потому что мы с вами договорились, мы занимаемся уничтожением людей, а не их оздоровлением.
Медицинские сестры написали мне, что у нас снижена зарплата, это Минздрав уменьшил финансирование, и мы начали терять сестер – 12 заявлений за неделю. Почему? Потому что в городе платит Лужков, и медсестра получает  22-24 тысячи, а Воробьев медицинской сестре платит 15-18 тысяч. И сестры уйдут – квалифицированные сестры, будут там  ерундой заниматься, но за хорошие деньги. А здесь остановится работа. В Институте онкологии вместо операционных сестер, которые ушли на участковую работу, поставили клинических ординаторов. Но это ведь анекдот, чтобы стать хорошей операционной сестрой, надо много-много лет учиться. А диплом врача этой обученности не дает. Но мы же с вами договорились, как на корню уничтожать все, что стоит на пути к выживанию этих учреждений. Таким путем надо уничтожать. Я ничего плохого не сделал, я чуточку снизил зарплату, а там чуточку повысили, остальное все сломается само по себе, автоматически.

– Не было такого случая, что бы богатый человек, типа олигарха, пришел и сказал, я хочу наладить производство гливека в России?

А.И.:

– Наши Морозовы, наши Солдатенковы, может быть, когда-то и появятся. Но это 21 век. В 19-ом достаточно было воздвигнуть двухэтажный дом. Им в голову это не приходит. Ходорковскому пришло в голову, и он отправился в Улан-Удэ, а другим не придет, хватит этого примера.

Фонды – это такая чепуха, мелочь, к которой говорить не нужно. Доноры-родственники, доноры – знакомые, организации, которые становятся донорами, это все не нужно. И все фонды тоже, все это бред. Грандиозная разрушительная система здравоохранения. Любые вмешательства частного порядка ничего не могут изменить в этой системе разрушения. Чтобы было понятно, стоимость лечения больного у нас достигает 1000 $ в день, это стоимость медикаментов. Вот, я вам называл препарат новосевен – на одно введение 2, 3, 4, а иногда 12 тысяч долларов. Но это спасенная жизнь, больше ничего. В этот день ты его спас, все, дальше он уже живет. Какие тут могут быть частные вложения? Это государственный вопрос.

Задача – прекратить вымирание от излечимых болезней. Не должно быть платной медицины.
Интервью о здравоохранении, 28-04-07

Какой выход? Выход ординарный. Первое, все для человека, все во имя человека, вот мой лозунг. Не во имя рубля. Вы теперь потащили церковь, Нагорную проповедь нам в назидание, будьте добреньки реализовать, будьте добреньки.

– Какое богатство ты возьмешь с  собой?

– Никакого.

Стыдно. Первое, все для человека, все во имя человека. Выполнять норму Конституции – лечение бесплатно. Это потребует денег. Мы согласны на тот бюджет, который существует, но деньги надо передать специалистам.

Организация здравоохранения это тоже специальность, я нисколько не сомневаюсь. Если первому заместителю министра Владимиру Ивановичу Стародубову скажут, – Владимир Иванович, задача – прекратить вымирание от излечимых болезней. Вот задача. За каждый случай смерти от излечимых болезней, за каждый случай смерти родильницы – ответственность. Так было при советской власти. Смерть родильницы – это разбирательство не ниже Облздрава, и личное разбирательство. Тебя вызывают, и ты устно даешь перед всеми, перед специалистами объяснение. Если перед Стародубовым или Хайфиным поставить такую задачу, в одну минуту наладятся отношения с наукой, в одну минуту. Потому что они знают, без науки они никак не могут решить поставленную пред ними задачу. Но задача должна быть сформулирована. Сегодня не она сформулирована, сегодня сформулировано, куда, сколько денег дали, а за спиной этой формулировки стоит вопрос, кто больше украл.

Платной медицины не может быть в крупных больницах, в Центрах. Сегодня, вообще, происходит  массовое растление медицинских работников, но платная медицина в основном вредоносная, преступная. Платить должен Госстрах. Сейчас существуют квоты. Что такое квота? Это кто-то отстегивает разрешение на госпитализацию в наш Институт. А зачем? Пускай лягут все. У них же опухоль крови. Они же не придут сюда танцевать танго, они приходят от смерти спасаться. Почему на это должна быть квота? Это же издевательство над здравым смыслом. А сверх квоты – плати сам.

– А чтобы попасть в эту очередь, в квоту, ты умрешь, пока достоишься.

А.И.:

– Весьма вероятно. Поэтому мы и не доживаем до 60 лет – мужики России.

– То есть кто-то приходит, говорит, – у меня диагноз такой, положите меня, вылечите, а вы говорите, – я не могу, у меня денег нет. Вот ты заплатишь за место, за питание, за обслуживание, я тебя положу.

А.И.:

– Да, да.  И он продает дачу или квартиру. Это все очень далеко за пределами человеческой морали и далеко за пределами социального государства. У меня вообще ощущение, что кто-то страшно заинтересован в социальной нестабильности и, возможно, в социальном взрыве.

На миллион жителей нужна больница, где могут оказать помощь всем
УК 14-05-07 DVD

А.И.:

– Скажите, пожалуйста, с какой численности населения начинаются трансплантации почки, примерно? В городе Волоколамске можно пересаживать почки? Нельзя, там 100 тысяч жителей, значит, опыта не будет. Но с какого момента это разумно и необходимо. Я подумал, у меня нет ответа.

Савченко:

– Миллион. Потому что миллион жителей, это и травма, и политравма, и исходящие из того вещи. И пересадка костный мозг.

А.И.

– Я стал разговаривать, мне затыкают рот таким образом, – мы открываем Кардиоцентр. Я говорю, – хорошо, но больному с хроническим нефритом Кардиоцентр не поможет.

– Ну, понимаете, должна быть очередность.

Вот это – глубочайшее заблуждение, так называемых, организаторов здравоохранения, какая очередность. Какое дело больному с ХПН до аортокоронарного шунтирования, а больному острым лейкозом  до нейрохирургии? Им это безразлично. Вы оказывайте помощь всем или имейте каналы.

Значит, вы что делаете-то, говорите открытым текстом, вы отправляете больных на тот свет под разговоры о том, что вы открываете Кардиоцентр. Ребят, какая связь? В огороде бузина, хорошо, а в Киеве дядька, это тоже хорошо. Но это несвязанные вещи. Миллион. Миллионный город – будь добр иметь или больницу, или связи.

Необходима профилактика инфарктов и инсультов
Доклад в Фармкомитете, Финляндия, 07-07

В конце 20-х годов  Виталий Григорьевич Попов впервые сделал доклад, посвященный инфаркту миокарда, он не назвал его инфарктом, говорил о тромбозе коронарной артерии, и дальше, конечно, инфаркт. В короткий срок инфаркт миокарда стал одной из важнейших, узловых проблем врачей 40-х, 50-х, 60-х годов. Он уносил до 30% заболевших на тот свет. Инфаркт, ишемический инсульт, который уносит из жизни 80%, геморрагический  инсульт – 20%. Сегодня интегрируют все понятия, называя все это вульгарным словом сердечно-сосудистые заболевания, какая стыдоба. Нет связи между геморрагическим инсультом и инфарктом миокарда или  гангреной конечностей.  И все это – сердечно-сосудистые, а вы бы просто говорили – болезнь крови, болезнь человека, так понятней. Нет, извините, все строго дифференцировано. Сегодня и первое, и второе, и третье профилактируемые, предупреждаемые заболевания. Достаточно посмотреть диаметр сонной артерии и убрать бляшку, и ишемических инсультов просто нет, никаких проблем. Достаточно хорошо смотреть диаметр коронарных сосудов, и до стенокардии дело не дойдет. Достаточно трудно, сложно предупреждать и лечить гипертоническую болезнь, надо ориентироваться на генетику человека, но все-таки, количество  геморрагических инсультов будет резко снижено.

Нужно спрашивать с Минздрава за выздоровление от излечимых болезней
Интервью о донорах, 07-09-07

Нужно начать спрашивать с Минздрава за выздоровление от излечимых болезней. Сразу после войны и в первые годы за любую смерть от воспаления легких отвечать надо было чуть ни в Облздраве, смертность родильниц – отвечать в Минздраве, вызывали и шкуру снимали. Сегодня мрут люди от вполне излечимых заболеваний, и никто никакой ответственности не несет.  Фирма прислала лекарство, от которого зависит, быть или не быть больному хроническим лейкозом. Его всегда присылали в таблетках, а сейчас прислали в капсулах, это все равно, за это я отвечаю, но – запрет и переоформление. За время, пока будут переоформлять, люди умрут, я об этом пишу, весь вопрос решить можно за 15 минут. Нет.

Указ о дополнительном финансировании дорогостоящих видов лечения, передачу тюремной медицины из МВД в Минюст
УК 02-10-07 DVD

Рождаемость не покрывает смертность. И основной наш долг убрать немотивированную смертность от излечимых болезней, это цель, это задача, и некому ее формулировать кроме нас. Все, что мы здесь говорим, становится предметом постановлений, решений в правительстве. Медицину, гематологию финансируют резко больше, чем остальные отрасли, это указ президента Ельцина, который сделан был в этом учреждении – о дополнительном финансировании дорогостоящих видов лечения. Мы все живем этим указом, если бы мы его не сделали, кто бы нам его сделал. Если бы я не выколотил – убрать тюремную медицину из МВД, кто бы это сделал? Никто. Поэтому эта психология, – а, что я могу сделать. Это неверно. Мне не на кого сваливать. Службу крови мы всю перерасписали, мы выколотим нормальную службу крови, все мы это сделаем, но нужно бороться, нужно достаточно серьезно формулировать свои требования. Там было очень серьезное выступление Давыдова, спокойное, мотивированное, и деньги нам дают, но по дороге, извиняюсь, воруют.

Купили мало гливека. Минздрав планирует лечить только 47% больных хроническим миелолейкозом.
УК 08-11-07 DVD

Нам придется сейчас входить в контакт с Министерством здравоохранения и объяснять свою позицию по лекарственному обеспечению. У Минздрава свои резоны, у нас свои резоны. Опираться на фактологию, на доказанность я не могу, потому что обобщений нет. Мне только доложили, что Минздрав планирует 47% больных хроническим миелолейкозом лечить, а 53% больных хроническим миелолейкозом без лечения отправить на тот свет. Я вчера заседал очередной раз в какой-то сиятельной комиссии по поводу закона о здравоохранении. Закон был принят 8 лет назад в 1-ом чтении в Государственной Думе, а 2-го и 3-го чтения с тех пор не было. То есть, мы с вами живем незаконно. Выслушали разные мнения, все приветствия – от правительства, от Совета Федерации, все это очень мило, но в стране нет закона. Есть такая болезнь гемофилия. Болеют ею 6-7 тысяч человек на всю страну, хотя должно болеть примерно 15. По поводу этих 6-7 тысяч оповещен весь старый Союз, все знают, что это болезнь, что ее надо обеспечивать медикаментами, что там бывают инвалиды, бывают и не инвалиды. Это, строго говоря, дело рук двоих человек, конечно, Юрия Николаевича Андреева и Жулева Юры, потому что на всех этих заседаниях он присутствует, он уважаемый человек, его спрашивают, с ним считаются. Я не хочу никак приуменьшить роль гемофилии, но это совершенно все равно – гемофилия или болезнь Гоше, которой болеет 160-200 человек на страну. Но тот, кто о своей патологии заботится, тот получает результаты, кто не заботится – по нулю. И вот, я там все это внимательно выслушивал, там, в резолюцию даны предложения, но все эти предложения реализуются от количества и качества наших с вами выступлений. В онкогематологии достигнуты замечательные результаты, но ее пропаганда слабая, почти никакая. Сейчас разыгрывается этот тяжелый скандал в связи с тем, что Минздрав закупает средства на отпущенные миллиарды, но в эти миллиарды никто из нас не встрял, их расходование не обсуждалось. В результате будет закуплено очень много мабтеры и очень мало гливека. Кто виноват? Хорошо, Воробьев с себя не снимает вину, но, ребята, а вы? Мы должны давать сведения, что есть медикаменты абсолютно обязательные, без которых жить нельзя, есть медикаменты, которые улучшают состояние больных, позволяют добиваться ремиссий, но в целом на продолжительность жизни пациентов не влияют. Был здесь доклад Юрия Юрьевича Лорие, сколько мы потратили денег на флюдару, на мабтеру, на кремпас. В какой мере это изменило продолжительность жизни больных? Ни в какой. В какой мере это позволило добиваться выздоровлений? Ни в какой. Какова наша позиция, надо быть идиотом, чтобы сказать, Воробьев  против флюдарабина, это неприлично, я такие вещи не обсуждаю. Одно дело, затраты на финансирование исследовательских работ, это обязательно надо делать, а другое дело – в общероссийском масштабе. Нельзя же расходовать все средства на медикаменты, которые увеличивают продолжительность ремиссии на 2-3 месяца, и отправлять на тот свет больных с хроническим миелозом. А разговор идет именно так, деньги в бюджете страны написаны, а от нас рекомендаций прямых нет, это нужно проговаривать, прописывать. Приходилось все это выслушивать, сейчас надо не забыть вмешаться в резолюцию. Но положение таково, что денег дали во много раз больше, чем было, а результативность этого финансового вливания в здравоохранение оказалась практически никакая, мы смертность в стране не изменили. Нам говорят, вы просили денег, мы вам дали, почему не меняется продолжительность жизни? В чем дело? Не знаю. То, что мы молчим, это не дело, это серьезный упрек нашим службам.

Необходимо самим производить аналоги дорогостоящих лекарств, научные силы есть
Аудиозапись, 2007

Мы уничтожили лекарственную промышленность, медицинскую промышленность, уничтожили нарочно, искусственно, и адреса известны и люди  известны. Но мы же будем восстанавливать. Нам продают лекарства, абсолютно эффективные, но по цене на порядок выше, чем они должны были бы быть. При этом в значительной мере они делаются руками наших людей, вынуждено эмигрировавших туда. Сколько же можно дурочку-то ломать, давайте будем все говорить, как есть. Люди все  понимают, я задаю вопрос заведующему отделения, сколько больных хроническим миелозом. Допустим, 35. Сколько из них получают гливек. Гливек – препарат, который делает человека здоровым. Очень дорого. Что ж тебе дорого. Ты сам делай, дорогой мой, дорого. Аннам не хватает, а больше не можем купить, потому что если купим, оставим без средств других больных. Постановка вопроса такова, что мы убийцы. Понимаете, есть статья уголовного кодекса – неоказание помощи, а там иди, оправдывайся. Где-то больные подают в суд, где-то, чаще, не подают, уныло гибнут. А разница, она катастрофична. Вот, я даю таблетку в день, он здоров, год здоров, два, пять. Мы знаем, что пять лет он здоров, не просто не жалуется, у него нет молекулярной базы болезни, я не определяю признаков опухоли всеми доступными средствами. Черт его знает, сколько его надо лечить, время покажет, как его снимать с лечения. И уровень помощи, он сегодня опирается на молекулярный уровень. Он прекрасно себя не чувствует, он здоров, но с помощью полимерантной цепной реакции определяется, у него есть болезнь или нет. Сейчас появились аналоги препарата. Мы пытаемся объяснять там наверху, что надо делать самим. У нас есть Институт имени Шемякина и Овчинникова, Институт биоорганической химии, институт – дворец, институт, в который были вложены миллиарды, и где работают люди, квалификация которых  вне вопросов. Мы были лидерами. Сейчас стараемся как можно больше подуреть. Со скрипом, не через Минздрав, конечно, а через Мин.науку, через Лужкова достаем деньги, чтобы начать выпуск своих препаратов. Дураками-то жить нельзя, препараты фантастические выпускаются, препараты, которые останавливают кровотечение в любых условиях.

Положительная составляющая закона о медицинском страховании – родственники могут подать в суд
УК 18-01-08 DVD

Я стал заниматься организацией здравоохранения, когда закон о медицинском страховании уже был принят. Я понимал, что это гиблое дело для здравоохранения, потому что они разрушат все, но с законом уже ничего не мог поделать. Но у этого закона есть в перспективе некая позитивность. Помирает больной по нашей вине, ведь это же все легко проверить, как действовали, правильно, не правильно. И родственники подают в суд, и суд сдирает с вас деньги. Мы же ни черта не застрахованы. Вот в этом смысле страхование может чем-то положительным повлиять на здравоохранение. Все остальное в полном минусе.

По медицинским показаниям нужен пост, а приказ по гематологической службе никто не утверждает
УК 19-03-08 DVD

Это замечательное достижение нашей реанимации, семикратная остановка кровообращения, это ужас какой-то, но больная вышла. Чем раньше ее выведут из реанимации, тем лучше, но, с другой стороны, не дай бог, что-то произойдет в отделении, где нет поста. Я не могу ей организовать пост. Понимаете, нужен совершенно другой стиль работы. Я говорю, нужен пост. Почему? По медицинским показаниям нужен пост, а у нас для этого никаких позиций не существует. Приказ по гематологической службе никто утверждать не собирается. Все штатные расчеты носят для меня уже средневековый характер, это то, что было когда-то. Когда-то подобных больных вообще не существовало. Вот, переводить из отделения реанимации в отделение обычное – нужен пост, а где у меня пост для одного больного.

Минздрав не отвечает за здоровье нации
Аудиозапись, 12-02-09

Мы вступаем в период угрожающего кризиса, потому что бюджет спланирован, а стоимость лекарств будет возрастать пропорционально стоимости доллара, уже должно быть на 50% дороже. Правда, пока фирмы живут и торгуют по старым договорам, но это продлится до июня месяца. Народ пока в этой нашей стране вымирает, рождаемость не достигает крайне высокой и ранней смертности, особенно мужчин. Минздрав не отвечает за высокую смертность ни по каким конкретным болезням, он отвечает за финансирование. Но это не Министерство финансов, а Министерство здравоохранения. Есть статья Конституции: «Каждый имеет право на бесплатную медицинскую помощь». Эта статья Конституции не выполняется.

Для того чтобы обеспечить больных препаратами бесплатно, без которых жить нельзя, был создан Формулярный Комитет. Из тысяч лекарств мы выбираем немногим более трехсот, которые государство должно обязательно закупать и которыми должно обеспечивать больных. Это жизненно необходимые лекарства. Какие это лекарства? Это те, отсутствие которых приводит либо к смерти, либо к тяжелому увечью. Понятно это. Проблема осложнилась тем, что Формулярный Комитет был отстранен от Минздрава, просто выведен из структуры, этот тот Комитет, который определяет жизненно важные препараты, наименования их, теперь он в Академии Меднаук, да, там ему и место. Но к тем лекарствам, которые наш Комитет отбирает, они в основном соответствует общемировым, такой же список в Соединенных Штатах, после нашей рекомендации Минздрав добавляет туда свои рекомендации, ничем не мотивированные, никем не проверенные, просто так. Пример, церебролизин, препарат, занимающий огромную статью в финансовом обеспечении, абсолютно бесполезный препарат, это вытяжка из головного мозга свиньи. Не может человек поумнеть от свиного мозга – вытяжки и не вытяжки. Широко рекламируемый препарат парацетамол, который «вылечивает» от гриппа, весьма токсичный препарат, вплоть до смертельных исходов. Он блестяще снимает температуру при гриппе и освобождает больного от защиты от гриппозного вируса, от иммунитета, больной себя чувствует лучше, некоторые умирают в результате приема парацетамола, выздороветь от него, от его вмешательства, не может никто. Минздрав ввел это в список препаратов, а мы вывели.

В стране нет фармакологической индустрии настоящей, были производства, мы научились делать свой генно-инженерный гормон роста,  мы научились делать свой генно-инженерный инсулин, они составляют ничтожный процент в общем, закупаемом государством арсенале этих лекарств. Почему? Много было шума о создании завода под Кировым, который будет перерабатывать плазму, создаются Центры забора плазмы. Завода не было, и нет, когда он будет, мы не знаем, все сроки позади. Но это будет завод полностью на чужой технологии.

В нашем Институте сделано опытно-промышленное производство по получению IX  и VIII факторов против гемофилии, IX фактором мы себя полностью обеспечиваем, VIII-ым – мы наращиваем это производство. Но мы – Институт клинический, мы не завод, мы эту технологию готовы со всеми патентными защитами отдать государству. Ни малейшего интереса из Минздрава к этому производству нет, никто не ходит, не спрашивает, и все наши предложения повисают в воздухе. Им гораздо выгоднее покупать препараты за бугром, тратя на это миллионы долларов. Наш препарат будет вдвое дешевле, он не может быть в 10 раз дешевле, это разница в наценках. Откуда растут ноги? А Минздрав не отвечает за здоровье нации, в этом все дело. Он обязан отвечать поэлементно, как его предшественник – Минздрав Советского Союза отвечал за туберкулез, за смертность родильниц, за инфекции и так далее. Вот когда наступят времена, что мы вернемся к правильной медицине, ответственность за конкретные выздоровления при конкретных болезнях, все пойдет на лад. И исчезнет эта уродливая добавка к названию Министерства: «и социальной защиты», не помню, это бездумное, глупое название. Минздрав и вот эта поэлементность, тогда будет то, что должно быть.

Мы снизили смертность родильниц в стране почти вдвое, в Москве – в 3-4 раза. Вы где-нибудь об этом слышали? Это же успех нашей медицины. В Тувинской республике, в национальной области снизили смертность родильниц в 10 раз! Кто-нибудь об этом говорит? Это никого не интересует. Мы добились выздоровлений при самой массовой лимфосаркоме – практически 100% излечение при ряде ее форм. Этого не знает никто в мире, но это делается в нашем Институте и больше нигде не  делается, распространить по стране невозможно, потому что это немножко затратно, на самом деле это гораздо дешевле, чем лечить так, как лечат сегодня.

Но это никому не нужно. Мы не можем войти в контакт с Минздравом, нам не отвечают на письма.

Публичная реклама лекарств, никто не занимается борьбой с этим. А реклама лекарств – это смерть больных, гарантированная смерть больных. Идет борьба ни за жизнь, а за смерть, это недопустимо.

Гласность, больше гласности, открыто говорить, – вот, такая-то смертность от таких-то болезней, и что мы делаем для того, чтобы это убрать. Так мы убрали в стране массовый туберкулез, мы убрали массовую смертность от ревматизма, от пороков сердца, и мы очень многое можем сделать при тех технологиях и знаниях, которыми мы располагаем.

Угроза реформации РАН и РАМН
История создания АМН
УК 02-03-06

Не надо забывать, что это же не просто Академия. Она была создана в 44 году, во время войны. Это инициатива Николая Ниловича Бурденко, потому что войну выигрывали раненые. Мы имели лучшие в мире показатели по возвращению в строй раненых. И мы знали цену медицинской науки не теоретически, а реально. Поэтому пошли на беспрецедентный шаг – во время войны создавать Академию. Надо было – и сделали.

Угроза реформации АН
УК 16-03-05

Я разговаривал с людьми, они говорят – полная война между Горздравом и научно-исследовательскими Институтами. Но по городу Москве мы владеем ситуацией. Я вам скажу, мне вчера звонили, вы знаете, какой у них план, у руководства,  они будут реформировать Академию наук, но это автоматом опустится и в Академию Меднаук. Что, может быть, уничтожить институт член-коррства, и поднять их всех до действительных членов. Все сразу – за. Правда, Президента Академии не надо выбирать, его назначит Президент страны. Совсем неплохо, и будут давать задания из Миннауки в Академию, и деньги будут давать по заданиям. Вот их план. Он обсуждается, в Большой Академии сессия назначена на май. И путем покупки голосов член-корров, будут пытаться протащить такую аферу. Это конец Академии. Если вы Президента Академии не выбираете, президиум не назначаете, то вы превращаете Академию в обычный Горздрав или Минздрав,  мне наплевать, как он будет называться. А что это такое, мы хорошо знаем. Нет, без борьбы тут ничего не получится, ничего. Договориться  можно, можно. Под угрозой. 

Разгром науки. Вопрос о ликвидации Академии отложен.
УК 19-05-05

Эти дни были уж очень боевые, но пока обсуждение вопроса о ликвидации Академии на Правительстве снято. Вопрос не снят вообще, он отложен. Нас предупредили, 26 мая ваша судьба будет решена. Потому что с 2008 года отраслевые Академии должны были быть сняты с финансирования. Фундаментальные научные подразделения переданы в большую Академию, а прикладные  в Минздрав на вольные хлеба – на акционирование, частный сектор и так далее. Вчера я заседал в Комитете Совета Федерации, первый случай за несколько последних недель, когда я не выступал, вообще рта не открыл, потому что проект резолюции был настолько категорическим и мордобойным в адрес Министерства просвещения, что и говорить мне нечего было. Дыма не оставляли от предложений с этими уничтоженьями Академий, в частности, Академии Меднаук. Представитель Министерства науки и просвещения выглядел жалко. Он сам себя растоптал, потому что предложение бредовое. Вчера я не был на Академии, но мне говорят, что министр просвещения вынужден был покинуть зал. Там били напропалую. Когда мы все это начинали, то у нас и не было другого плана, только снять вопрос с обсуждения Правительства, а  дальше уже надо доделывать. Конечно, хотелось бы стенограмму этого заседания достать. Потому что там всколыхнулась вся история Академии Меднаук, вся история Академии наук. Но, с другой стороны, огромная страна. Принципиальное отличие России в том, что она рассредоточена, большие расстояния, поганые дороги. Министерство нам навязывает копирование Соединенных Штатов или Англии,  Канады, а это не нужно. Нет аналогии, нашей  Сибири, Урала, всей России. По поводу Министерств и Академий очень сильно выступали Жорес Иванович Алферов и Дмитрий Семенович Львов. Жорес Алферов долбанул, он начал на общем собрании. А Львов приводил цифры, кошмары, которые творятся в науке. Он говорит, – вот вам выкладки экономические. Вложенный российский рубль дает больше, чем вложенный американский доллар. Что вы творите, когда вы замахиваетесь на науку! Вы поймите, во-первых, рубль больше дает за счет беспощадной эксплуатации, за счет неоплаченного труда. Когда он начал бить, то он не останавливался, у нас принцип такой – только в морду и только  в кровь. И он говорит:

 – В России всегда было две беды – дороги и дураки, но плохо, когда дураки указывают дорогу.

Я там говорил последним, остальных перенесли на следующий день. После меня выступал Фурсенко,  мужественный человек,  я бы в его шкуре не хотел оказаться. Во-первых, из зала подсвистывают, из зала кричат «Долой». Зал, это же надо понять, что это за зал, это же высший научный генералитет страны. Выходит пожилой человек и говорит, –  я не крупный специалист в экономике, я руковожу производством атомных подводных лодок. Вы представляете себе масштабы этих личностей, на них все стоит. И вдруг предложение –  разгромить науку, мы ее по-новому спланируем. Сумасшедшие люди, сумасшедшие люди. У меня не нарушены отношения с Фурсенко, я знаю его, мы говорили накануне Сессии, и там он потом подошел, мы говорили. Не нарушены, но я даже специально сказал, давайте уберем личностные дела из обсуждения. Нет касты чиновников, но чиновник поставлен в рамки работы «по мнению». У него – начальник, и он вынужден проводить линию «мнения». А ученый работает в русле доказательств. Она антиподальны. Я должен доказать свою правоту, а чиновнику это не нужно. Конечно, там приводились цифры мы-то отстаиваем целостность научных конструкций, учреждений, а они? Они отстаивают колоссальный многомиллиардный личный интерес. Они закроют Химфизику, стоимость земли под Химфизикой 10 тысяч долларов за квадратный метр. А не 10 тысяч долларов за сотку. Вы представляете, кто с нами борется. Люди, которые лично в этом заинтересованы. Пока прошло, дальше посмотрим. Сегодня Комитет Думы, опять по этим автономным предприятиям. Надо ехать. Ужасно все.

Роль Покровского, он отстоял АМН
УК 02-03-06

У нас было заседание Академии медицинских наук, посвященное перевыборам всего командного состава  Академии – президента, вице президента, ученого секретаря и так далее. У меня нет опыта наблюдения за подобными ситуациями, потому что я в Академии 21 год, по-моему, а действовавший президент, Валентин Иванович Покровский, был президентом почти 19 лет. Но, конечно, в подготовке Сессии ваш покорный слуга некоторое участие принимал. И мы считали, по крайней мере, Покровский и многие другие, и я, что мы должны его на следующий срок переизбрать. Правда, было четко сказано, что он проработает около 2-х лет, не больше. Почему такое странное решение – 76-летнего президента переизбирать на новый срок, ну, потому что он выдержал в течение года тяжелейшую борьбу с Министерством науки, которое решило Академию распустить, а отдельные учреждения присоединить к большой Академии, а другие учреждения – к Минздраву. Это серьезно обсуждалось и на Совете министров, и в Министерстве науки. По этому поводу много мы выступали, писали в прессе и не в прессе, потому что я эту оценку давал раньше, и сейчас на Сессии, – это преступление. Преступление очевидное, потому что разговоры об экономике в науке и так далее, не имеют ни малейшего смысла. Наша наука реально не финансируется. Какие могут быть требования к ученым, которые получают 3-4 тысячи рублей зарплаты. Профессора, директора Институтов, заведующие отделами. Что вы хотите от них? Но это отражает не только личную зарплату. Можно сказать, ну, так работайте на энтузиазме, что же вы. Наши предки работали. Но это же отражает и финансирование исследований. Наука – деньгоемкое производство. Самое выгодное. Выгоднее всего вкладывать деньги в науку, а тут было наоборот, поэтому, конечно, наш разговор с Министерством науки носил достаточно острый характер. И у меня эти документы, присланные из Академии, совершенно официальные документы, где резолюция Покровского звучала так: «Вы хотите разогнать Академию, я не буду согласовывать эти преступные действия». Он трижды отказывался согласовывать постановления Совета министров вот такого рода. В конечном счете, эти возражения были учтены, снят вопрос о присоединении к большой Академии, снят вопрос о ликвидации финансирования, но остался вопрос для того, чтобы немножко теребить нервы нашей Академии. Но надо помнить, что в большой Академии наук такого направления, такой дисциплины, как медицина, нет. Я проходил по физиологии, а не по гематологии или терапии, нет там ни терапевтов, ни хирургов. Если у нас есть физиологические работы, мы имеем право претендовать. У любого мало-мальски долго работающего терапевта, конечно, найдется что-то по физиологии. Но, вообще, нельзя  присоединять к большой Академии, там нет ячейки для медицины. Разговор о том, насколько мы фундаментальны, насколько мы не фундаментальны, все это вызывает тоску. Потому что рассуждают люди,  представления не имеющие о предмете разговора, не то, что по делу говорящие. С этим  Валентин Иванович Покровский боролся, и сколько мог, отстоял.

Выборы Президента и Президиума АМН
УК 02-03-06

Я считал, что надо продлить срок, хотя бы пару лет, чтобы завершить этап сохранения Академии. Но вмешалось министерство, Покровского  пригласили  и сказали, что, наверное, вам трудно работать. Я не присутствовал при этом разговоре. Он согласился, что трудно работать, и предложили Ивана Ивановича Дедова на место президента. Но это уже другой вопрос, у нас выборы, а не назначения. И если я твердо отстаивал Покровского, то, когда он сошел с дистанции, была выдвинута фигура Михаила Ивановича Давыдова. Это крупнейший хирург, сегодня онколог номер 1, директор крупнейшего онкологического Центра в нашей Академии и в нашей стране. Это человек, который за кратчайший срок создал 4 действующих филиала онкологического Центра в стране. Он показал себя серьезным исследователем и серьезным организатором. На первом заседании выступил Покровский с отчетным докладом, потом выступал министр, он выступал трижды. Сначала рассказал нам немножко об экономике медицины,  потом ваш покорный слуга выступал. Я не раскрывал никаких карт по симпатиям, антипатиям на выборах, потому что не стоит вопрос. Я говорил о том, что сегодня медицина находится на очень высоких стартовых позициях. Позиции нашего здравоохранения определяются уровнем науки в здравоохранении. Вы это слышите каждый день на утренней конференции, что уровень понимания патологии сегодня принципиально отличается от вчерашнего. И мы можем вмешиваться практически в любые сложнейшие ситуации. Сегодня другая коронарная болезнь, сегодня другая онкология, сегодня другие тромбозы – все другое. И мы этим владеем, почему мы не внедряем это в жизнь? Потому что мы не можем договориться о финансировании науки. Тот план, который предложен был нашим Минздравом Владимиру Владимировичу Путину, он подвергался открытой критике. Я об этом говорил и на одном круглом столе  в Думе, и на другом круглом столе – в Думе. И на расширенном, с привлечением всех регионов, круглом столе в Совете Федераций. Была жесткая дискуссия, но, извините, ваш покорный слуга говорил, что создание 15 Центров – это авантюра, потому что нельзя за 2 года создать 15 высокотехнологичных Центров. Что можно сделать, сейчас сказать, – Савченко, ты тут получаешь сколько? – А давай мы тебе дадим 3000$ в месяц. Но Савченко вы не купите, но другого – купите. Но тогда у нас не будет своих специалистов, а что это за тришкин кафтан? Здесь купить, там продать. Это же несерьезно, это не государственный подход. Мы предлагаем, – да, давайте делать 15 высокотехнологичных Центров там, где есть для этого научный силы. Мы их знаем. Огромные силы таятся в недрах наших медицинских Институтов, стоящих на коленях. У них нет денег. Посмотреть на профессуру страны – сердце обливается кровью, что там делается. Они все знают, все умеют, но работают на базах, которые принадлежат муниципалитету. Это я, что ли, разделил муниципальных и федеральных? Институт медицинский – федеральный, получает гроши, а приходят в отделение, где врач получает в зависимости от того, сколько ему Лужков отстегнет, а ему Лужков отстегивает. И врач может чихать на этого профессора. Что за постановка вопроса? Конечно, это нужно скомпоновать и сделать Центры, и они заработают. Ведь весь ужас в том, что нам ничего не нужно для судорожного пополнения кадров. Мне не надо сегодня срочно посылать в Германию специалистов, мы готовы, мы на старте, мы готовы бежать. Но мы можем дать знания, расширить, у нас есть Институты, у нас все есть. Но надо деньги давать в руки. Мы же ответственные люди. Конечно, все это говорилось. И ясно, что атмосфера была соответствующая. Потом приступили к выборам. Мы – ОКМ, отделение клинической медицины, в бюро отделения клинической медицины вошел Валерий Григорьевич Савченко от нашего направления, мне это было важно, наш Институт должен был быть представлен. Потому что гематология была представлена Олегом Константиновичем Гавриловым, он уважаемый человек, но он 30 лет не работает ни в Институте, ни в клинике. Что там говорить, нужно было ведущего гематолога страны туда было поставить, и мы поставили, и все. А потом, выборы президента. Я твердо стоял за Давыдова. Министр накануне вызывал директоров Институтов, вызывал всех людей и накачал, что надо выбирать Дедова. Почему я считал, что нельзя выбирать Дедова, хотя обстановка была 100%-ная для него. Меня просили выступить за Дедова, я сказал, что этого не будет. Это мой товарищ, мы с ним дружно работаем, он был в Президиуме, он  вице-президент, я ничего лично против не имею, но буду отстаивать Давыдова. Потому что речь идет о спасении Академии. Давыдов – главный специалист страны, попробуйте вы сесть на голову! Что вы с ним сделаете? Он молодой, ну, что? Работы лишить – невозможно. Сказать, что он халтурщик? Ну, скажите. Нельзя. Это первый пианист. Понимаете, и всё, хоть тресни, хотя, может и не нравиться. Ну, конечно, выдвинули, все нормально. Валентин Иванович предложил Дедова. Потом, такой порядок, каждому претенденту дали слово, 10 минут говорить, 20 минут – на ответы на вопросы, и потом  дискуссия. Когда выступил Давыдов, то вопрос был решен. Потому что выступает зрелый руководитель, зрелый, умный, знающий дело. Когда Давыдов кончил говорить, зал взорвался аплодисментами, вы понимаете, эта живая речь, она никуда не ушла. Вот, если человек хорошо говорит, умно, дельно, но говорит же не Василий Иванович Качалов, который чужой текст обнародует, а свой. Зал не может удержаться.

Я министра никогда не третировал за то, что у него нет медицинского образования, я всегда считал это мелочью. Мы хорошо знакомы, у нас вполне доброжелательные отношения, но дело же не в том, кто он по образованию, а в том, что он все время про экономику, а мы все время про здоровье нации. Нация вымирает, я и говорю, - есть национальная задача, одна - остановить вымирание народа, у Вас нет другой задачи. Вы неправильно сформулировали в  министерском документе, что Вы боретесь за общедоступность медицинской помощи. Это в принципе неверно, потому что это, во-первых, конституционная норма, Вы утверждаете то, что записано в Конституции. Конечно, помощь должна быть доступной, а Вы что думали? Я не имею права говорить, - дважды два – четыре. Вымирает нация, я должен остановить вымирание. Это значит, что я должен по каждой нозологический форме или по группе нозологических форм ставить себе ориентир выздоровления, ремиссии, продления жизни. Мы же перед вами каждое утро отчитываемся – острый лейкоз живет столько-то, Беркитт живет столько-то, ХМЛ живет столько-то. Раньше так, теперь так, вот, зачем я существую на этом свете. На кой черт я нужен, если ко мне можно прийти, ну, можно прийти, поклониться и уйти? Нет, ребятки, я должен продемонстрировать то, чего вчера не было. И мы демонстрируем это по родильницам. Все-таки, в этой стране, хоть сдохни, никого больше нет,  все участники сидят здесь, только здесь. Вдвое снизили смертность родильниц по всей стране. Это игрушка? Значит, мы владеем ситуацией. Что там разговаривать. Мы знаем себя, знаем свои возможности. Поэтому, конечно, разговор носил  принципиальный, характер. Когда выступил Давыдов – зрелый, толковый,  он без бумажки говорил, молодые мозги, и всё было определено. Потом задавали вопросы, также жестко, четко, в двух словах отвечал на вопросы. Потом выступил Иван Иванович, по-видимому, он был нокаутирован этим выступлением Давыдова. После Давыдова было трудно. У Давыдова, ко всему прочему, анамнез очень нехороший, он – десантник, раз, боксер – два. Понимаете, это ужасно. Я бы предпочел от него находиться на некотором расстоянии. В общем, конечно, Иван Иванович был снят, и поэтому выдвинул там какие-то пожелания, но ничего конкретного. А тут уже срабатывал механизм отношений с Министерством. Иван Иванович сказал так, что наша позиция такова, что Академия медицинских наук за медицинскую науку в стране должна нести полную ответственность, и мы об этом будем говорить в Минздраве. Ничего оскорбительного в адрес министра не было сказано. Но мы расходимся в том,  что мы научный подход предлагаем. Медицина – наука. Я говорил, что она сегодня находится в той же позиции, что ядерная медицина в конце 40-х годов, в 45-47 годы. Когда надо было делать, и сделали первую атомную электростанцию. Теперь-то забыли. Это же не игрушка. Первая водородная бомба – тоже здесь. Я сейчас все в деталях прочитал, как это было. Понимаете, правительство должно было повернуться. Вот сегодня перед нами возможность огромная – надо вкладывать деньги. Потом были выступления в защиту этих претендентов. Олег Константинович говорил, - чем может хвастать Давыдов, когда он пришел на все готовое. Блохин создал Центр, а что он сделал. В ответ он получил такой контрдовод от сотрудников Института Давыдова, что лучше бы не выступал. Что Давыдов получил, когда все теоретики уехали, он пришел в Институт и молниеносно всем специалистам по фундаментальным наукам поднял зарплату практически вдвое. И кончился отъезд – это он сделал. Это не игрушка, это заслуга. Чазов выступал против Давыдова, но против Чазова выступил Смирнов, директор Института экспериментальной кардиологии, который сказал:

– Что же вы делаете? Я  директор Института экспериментальной кардиологии Кардиологического Центра. Вы знаете мою зарплату? 3000 рублей в месяц. На что я живу? Я водкой торгую на финской границе.

Чазов был убит. Ну а что ты лезешь? Что ты лезешь в драку с такими аргументами? Нельзя же. Потом выступил Акчурин, другой профессор из Института Чазова, который объяснил, кто такой Давыдов. Объяснил на пальцах, кто такой Давыдов. Потому что они сплошь и рядом – Акчурин влез в грудную клетку, а вылезти не может. Он звонит, – Миша! И Миша летит среди ночи. Я ведь это все знаю в деталях. И спасает больного. Это серьезная вещь. Значит, все контрдоводы противоположенной стороны были купированы. Я выступал там одним из последних. Выборы были – 225 за Давыдова, 150 – за Дедова. Ужасно, конечно, стали там спрашивать, есть ли кворум. Что там спрашивать, что там спрашивать? Все уже, кончено. И президентом стал Давыдов. Вице-президентом избрали Пальцева и Гинзбурга – директора Института Гамалеи. Ну, там они уже разобрались, кого. В Президиуме, я могу сказать – Лейла Адамян, Бакерия, Баранов,  я забыл там всех. Ваш покорный слуга – тоже, от терапевтов, по-моему, один в Президиуме. И так далее, нормальный Президиум.

Конечно, что хорошо у Давыдова, конечно, ведение собрания – доставляет удовольствие. Четко, быстро, безо всяких посторонних дел. Тут же подкинули Давыдову идею, что сейчас экстренно заседал Минздрав, принял решение ходатайствовать перед правительством о расформировании Академии. Он говорит, это слухи непроверенные, но я вам рассказываю. Тут же вышел Владимир Иванович Стародубов, и говорит, слухи не только непроверенные, но и неверные. Но я, когда выступал, там все время был дикий давеж. Всех обрабатывали, ходили по группам и объясняли, – вы только не вздумайте провалить Дедова, Академию расформируют, вы запомните. Чазов там во время моего очень лояльного первого выступления сорвался, и стал говорить, – да что Вы мне тут рассказываете, что Минздрав Соцразвития не правопреемник Минздрава. Я говорю, – благодарю вас за дискуссию, вы просто не в курсе дела. Ведь, действительно, Минздрав Соцразвития, – так объявил Зурабов, не правопреемник Минздрава. Женька не поверил в это. Я тут же подошел к директору департамента, члену Академии, говорю, подожди минуточку, – я прав? Он говорит, конечно, прав. Конечно, не правопреемник, это другое министерство. Но это деталь, в общем, в такой жесткой тяжелой дискуссии проходили выборы, но они вчера закончились, все нормально. Я, когда выступал, не случайно сказал, что, вот, «разгонят, разгонят». Я говорю, вы что себе думаете, что такое разгон Академии, это же преступление. Вы что, считаете руководство страны преступниками? Что вы нас пугаете тут, зачем это все? Хотя, конечно, было много аргументов невысказанных. Никакого решения Правительства по правопреемнику у Покровского не было, это проверено. Никакого мнения Президента по замене Покровского на Давыдова не существовало, это обработке общественного мнения в толпе. Но это все не имеет теперь вообще никакой цены. Но, что имеет цену. Конечно, мы 19 лет с Покровским прожили хорошо. Нам помогали, мы нигде не имели никаких отказов. И это важно. С другой стороны, новые времена – новые песни. Нужно заниматься тем, что мы должны взваливать на свои плечи ответственность за российскую гематологию, российскую трансфузиологию. Я об этом много говорю, ребята, больше не на кого. Это Давыдов заявил давно, что оргметодотдел центрального, головного Института, называется он головным, или нет, сейчас нет головных, все равно, оргметодотдел должен держать руку на пульсе, и знать, что в стране твориться. Мы должны создавать свои диагностические позиции, куда может, кто угодно обратиться из учреждений страны.

Так вот развивались события, так что новый Президент Академии, новые времена, новые планы, и нам с вами работы прибавиться. Это уж я вам гарантирую.

Защита Академии
Интервью с А.И. и с Гинзбургом, 06-06 DVD

А.И.:

– Я сейчас боюсь возможных очередных атак против Академии наук. Некоторые вопросы желательно не будоражить бесконечно, нечто нужно в обществе принять и закрыть,  допустим, нужна ли нам фундаментальная наука. Мне кажется, что сама постановка вопроса не заслуживает внимания, нормальный человек не должен это обсуждать. Так сложилась русская история, что первоисточником научных изысканий явился не Университет, а все-таки Академия наук. И Университеты, и Институты играют свою выдающуюся роль в развитии отечественной научной деятельности. Но была Академия наук, она была создана для того, чтобы рождать научные труды и научное мышление в стране. Сегодня на Академию покушаются люди, которые не запятнали себя никакими свершениями, никто не знает наших министров ни на каком созидательном поприще. Их в чем  корить, они администраторы, и, ради бога, пусть занимаются своей работой. Но Вы не можете назвать их фундаментальных научных трудов, не можете назвать их научных школ. Очень страшно,  если сейчас рухнет Академия, это непоправимо.

Гинзбург:

– Это понятно, но кто, собственно, особенно активно стремится Академию уничтожить?

А.И.

– Зурабов. Это чистый грабеж – завладеть помещениями, зданиями и, конечно, деньгами. Они взяли на себя обеспечение нас деньгами. Почему нужно кому-то меня опекать? Лучше отдайте деньги, я сам разберусь.  Нет, через Минздрав. И первое, что сделал Минздрав, оборудование зарезал. Мы без оборудования, я сейчас сижу, как на иголках, потому что вышел из строя ультразвуковой аппарат, а я без ультразвукового аппарата ничего не стою, опухоли-то в животе, в лимфоузлах, их никак без УЗИ не обнаружишь, а аппарат вышел из строя. Зурабов закупает на миллиарды, а здесь – 2-3 миллиона рублей, я не могу достать, мне не на что.

Гинзбург:

– А что он закупает?

А.И.:

– Он закупает для какого-то своего здравоохранения, которое он знает. Я не знаю, а он знает. Хорошо, давайте, так и будем работать. Я и спрашиваю, эти люди, которые покушаются на Академию, они покушаются на творчество в этой стране. Я не понимаю, почему Московской консерватории нужна реформа, нужно вводить этих бакалавров и нужно пересортировывать педагогический состав,  чтоб его сократить. Это лучшая музыкальная школа мира. Разве в Совмине или где-то там, в аппарате, есть люди, которым можно доверять реформирование Академии? Доверьте мне, я сейчас пойду реформировать ФИАН, например. А почему бы и нет? Я был министром, я большой человек, я вас научу жить. Это же сумасшедший дом, лучшая музыкальная школа мира – давайте ее реформировать. Какая потребность в этом,  что за необходимость? Академия медицинских наук, она работает, там лучше всего лечат определенный круг болезней. Зачем реформировать? Мы не так лечим? Давайте, сядем и обсудим, как мы не так лечим. Но зачем же реформировать? Это непонятно. Я говорю, это  грабеж, больше ничего,  я им в лицо говорю: «Ворье!». Пожалуйста, подавайте на меня в суд.

Гинзбург:

– Вы так сказали им?

А.И.:

– Конечно, конечно.

Гинзбург:

– Они, что, для личного интереса хотят, я не вполне понимаю.

А.И.:

– Я утверждаю, что для личного. Извините, в Академии, когда я выступал, вы в это время спрятались здесь, товарищ Гинзбург. Но письмо-то мы вместе писали, конечно. Я его просто там озвучивал.

Разгромом Академии занимаются люди, которым мы обязаны развалом страны
Рассказы после УК 16-08-06 DVD

Мы проплыли на байдарке 80 или100 километров, плыли 20 дней, - пойменные луга и ни одного стога. Да и коров нет на лугах. Я за 220 километров видел одно стадо коров. Даже после войны народ на выжженной земле копал и сеял. Кто это сделал? Никто палец о палец не хочет ударить, чтобы вместо дворцов, сметающих поля и леса Подмосковья, вложить немножко средств в деревенскую жизнь. И эта брехня о спившимся русском мужике. Он не первый век живет на земле, и если за 1000 лет не спился, то теперь не он во всем виноват, а те, кто спаивает его, стравливает табаком. И именно эти люди решили заняться теперь Академией наук. Позволительно спросить, – а вы, почтеннейшие, какими-нибудь полезными делами себя прославили? Может быть, у вас труды научные есть  или вы что-то построили красивое. Мы восстали против очередной авантюры тех, кому мы обязаны продолжающимся, ничем не обоснованным, не спровоцированным разорением страны. Своим законом об автономных предприятиях они уничтожат всю базу национальной культуры России. Они наносят непоправимый вред. Они вытравят язык, приватизируют и уничтожат музеи, сотрут историю, оболгав все и всех. Что же останется от России, она будет превращена в какую-то провинцию, в сырьевой придаток большого культурного мира. Всю науку России реформируют, с ума сойти. И для меня самое ужасное, что находится полно народу, который ищет в этом какую-то логику. И все время перед глазами  кадры хроники 1937 года, когда сидят толпы так называемых простых людей, и выскакивают с места работницы и кричат, – к расстрелу мерзавцев, эту сволочь стереть в порошок. Допустим, среди них 90% провокаторов.

Академию сохранили, реформу модифицировали и отнесли
УК 11-09-06 DVD

Слушайте, у меня к вам вот какая просьба, немножко информации. Конечно, не пристало немолодому человеку слушать сплетни, но если они носят общественный характер, то можно. Дело в том, что кого-то лихорадит от наших бесконечных споров по судьбе Академии наук. Академия наук, Академия медицинских наук, будут митинги и так далее. Есть жизнь, и вы должны знать, что она есть, независимо ни от чего. Нужно твердо помнить,  что есть предположительное решение по большой Академии,  что Президент Академии будет утверждаться Президентом страны, и что окончательное реформирование надо отложить на 2 года. Хорошо. Все  помнят сказку про ишака, Ходжу и эмира. Ходжа обещал научить ишака говорить через 2 года, а дальше уже – то ли Ходжа умрет, то ли ишак умрет, то ли эмир. Я не против идеи, что Академия нуждается в реформировании,  всё нуждается в реформировании. Разрушена страна. Вы что не чувствуете на каждом шагу крупнейшие неприятности. Летят самолеты, вместо того, чтобы лететь вверх, летят вниз. Горят дома, пожарная команда не может подняться на этажи, какой же идиот их строил. Думай о пожарных машинах, как же так, есть 100-этажные дома, так что, им по лестницам бегать. Масса неприятностей где угодно. А, у нас в науке, основная неприятность, она понятная – мы жили на бюджете. Все – колхозы на бюджете, мастерские на бюджете, Академия на бюджете. И независимо оттого, что ты делаешь, бюджет дают. Как я писал планы, когда  работал в Биофизике, мы были лечебным учреждением 3-го Главка при Минздраве, на самом деле, при Средмаше – атомная промышленность. Когда пришел туда, мне говорят, – Андрей Иванович, знаете, как пишется план, –  в прошлом году  мы сделали а, б, в, г, д,  это мы запишем в план на этот год. Тогда мы его наверняка выполним. И так из года в год, вся страна так жила. Хорошо работаешь, не хорошо, тебе дают бюджет. Первый, кто попытался это исправить был Алексей Николаевич Косыгин, это был серьезный государственный деятель, он попытался, но его одернули. Второй,  кто попытался очень серьезно этим заняться, это был Юрий Владимирович Андропов, но он мало прожил. А дело не в людях и не в датах, а дело в принципе, многие производства нуждаются в том, чтобы их финансирование определялось  продукцией. Нельзя все переводить на рынок, ты произвел, продал, и забирай себе прибыль, это нельзя. Вы отлично понимаете, когда товарищ Франклин Рузвельт получил от товарища Эйнштейна записку, что надо заниматься атомной бомбой, он вызвал Гросса и говорит, – этим надо заниматься. Одна фраза. Как заниматься? А вот тебе деньги и занимайся. Неужели вы думаете, что американцы делали атомную бомбу на рыночных отношениях. Никто этого не делал. Поэтому никакого особенного криминала в нашей экономике, где просто был перехлест, слишком много нерентабельных производств, в науке, в известной мере, так же. Фундаментальная наука никогда не дает прибыли. Никому не нужна была статья Харитона и Зельдовича о том, что при ядерном распаде выделяется энергия, но на этом теперь основана промышленность, на этом основано наше существование. А так, фундаментальная работа, да, кому она сдалась. Но это – фундаментальная. А прикладная должна давать выходы. Поэтому только я хочу сказать, что реформирование науки необходимо,  другой вопрос, как этим заниматься. И здесь очень важную роль должны сыграть наши мнения, наши письма, наши советы. Я не могу сказать, что все бесполезно, первое такое серьезное письмо было написано группой академиков перед сессией большой Академии в 2004 году. На этом заседании министр Фурсенко сказал, ну, было оно острое, понятно, не без выпадов, это неважно, Фурсенко сказал, – хорошо, я понял, я снимаю с заседания правительства повестку дня о реформировании науки, которая намечена на конец мая. А, это было в середине мая. И, хотя ваш покорный слуга кое-что там делал, в перерыве ко мне Андрей Александрович подошел, мы с ним знакомы, у нас абсолютно хорошие отношения, никакой обиды. Я не допускал никаких выпадов личного характера, я говорил, – эта реформа абсолютно не готова. Пошло полтора года, ее здорово модифицировали, и сейчас ее рекомендуют к принятию с сохранением Академии, не в виде клуба, а с сохранением, где массу уточнений предстоит сделать, где не раньше, чем через 2 года приступать к реализации. Вы понимаете, что это все непростые вещи. И нельзя здесь, ну, по крайней мере, директорам Институтов нельзя отсиживаться, я должен в этом участвовать, и, конечно, участвую. Как член президиума Академии медицинских наук, я обязан говорить, выступать, требовать. Но что сегодня на поверхности – во-первых, никто не замахивается на нашу жизнь, вы это должны помнить. Бюджет страны, в бюджете страны наша Академия существует, в бюджете страны отдельной строчкой идет на 2007 год финансирование нашего Центра, в частности, отдельная строка по реконструкции.

Борьба за Академию
Аудиозапись, 15-09-06

Я пишу кучу бумаг, хожу на Старую площадь, пишу в газеты в защиту Академии наук  и Академии медицинских наук. Мое имя вызывает скрежет зубов на Рахмановском переулке.  Пока сожрать Академию не удалось. Дело не в том, хороша она или нет, те, которые хотят Академию уничтожить,  на порядок ниже. У них ничего не вышло с большой Академией. Когда я увидел, что готовится постановление об Академии, мы опубликовали письмо на имя Кучер за подписью 7 или 8  академиков той и другой Академии. Там написано, что это черная ликвидация Академии. Когда началось заседание Сессии большой Академии, то на отделении естественных наук, Александр Сергеевич Спирин встал с этой газетой и говорит:

–  Андрей Иванович тут написал, я считаю, что каждый из нас должен подписаться под этим письмом. Я ставлю подпись и кладу на стол.

Академики встали в очередь и подписались. С этого начиналась Сессия, а на пленарном заседании, конечно, они мне дали слово, и я вежливо все сказал. Потом залпом вылетело еще несколько выступлений, и Фурсенко снял с повестки дня заседания Правительства вопрос об автономных предприятиях, о функционировании Академии и так далее. Была длительная борьба – еще Сессия, еще Сессия, выступления, статьи. Короче говоря, закрыли вопрос. То, что президента Академии будет утверждать президент страны, а мне-то какое дело. Юридически она осталась. Конечно, они хотят забрать недвижимость, и вообще, эта Академия  – очень лакомый кусок, и Институты замечательные стоят там. И завалили. Посмотрим, что получится с этим Департаментом высоких технологий.

Академия медицинских наук. Речь в день рождения
УК 01-11-06 DVD

Институт живет, он живет в рамках  Академии медицинских наук. Когда я был немножко у большей власти, я его перевел из Минздрава в Академию. Потому что Академия – это выборность директоров, это другой совершенно воздух, это воздух творчества, а не бумажного исполнения чиновничьих предписаний. И все попытки залучить нас обратно в Минздрав, по крайней мере, с моей стороны встречали вежливый, твердый, письменный, я прямо на письме от руки писал, – все готовы выполнить, вперед, к новым победам в рамках  Академии медицинских наук. Они говорят:

– Андрей Иванович, ну, что вы пишите.

– Я пишу то, что знаю, и не дурите мне голову.

Академию создали во время войны. Подписывал указ о создании Верховный командующий, это вам не игрушка, 44-ый год. Первым президентом стал Бурденко, а у него уже инсульт, а он – Главный хирург советской армии. Почему создали Академию, потому что масштабы медицинской науки в рамках обороны страны оказались так велики, что рамки Академии наук не вмещали. И там ликвидировали специальность медицина, и сделали отдельную государственную Академию медицинских наук. Поэтому я отстаиваю ту традицию и то наследие, которое есть. Я им объясняю наверху, они обижаются, но это частное дело каждого обижаться. Что такое Академия медицинских наук? А это то же самое, что Третьяковская галерея. Советская власть, царская власть, а Третьяковка есть? Есть. А Большой театр есть? Есть. Вот такая Академия. Вы не забывайте, зачем она нужна, это народное достояние, это национальная гордость. Как я буду ее предавать, куда-то из нее бегать? Мне предлагают немножко деньжат – 30 серебряников, и ты богатый. Но, ребят, это несерьезно, все это не нужно. Вчера я заседал в большой Академии, и мне говорили, – Андрей Иванович, а что они трепыхаются, у нас были времена, когда из Академии наук несколько институтов ушло, хороших институтов, все захирели, все. Потому что, одно дело, мною управляет Валентин Иванович Покровский, Тимаков, Блохин. Николай Николаевич Блохин, вы представляете себе, это наш мужик, мы с ним водки пили, как следует, ну, я не великий петух, но у нас отношения домашние. Он, когда выпивал рюмку за здоровье, то обычно ее опрокидывал на голову, чтоб видели, что до дна. Но это организатор всей онкологической службы в стране. Как я его предам, что вы, ей-богу, как, зачем это нужно? И поэтому, я думаю, что Институт очень прочно стоит на ногах, очень.